А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

— Они спаслись! — крикнула я.— Ваш Сусел варьят, дурень, он не имел права сообщать непроверенные данные.

— О-о! «Непроверенные данные»! — Пан Адам положил мне ладонь на голову.— Кто эти данные в такое время будет проверять? В такое время надо сидеть и помалкивать.

Он все-таки был в моих глазах, хоть и старым, умным, но отсталым. Есть Гитлер, фашисты, но есть и Красная Армия. Пан Адам не понимает, что он теперь тоже красный и может громко, открыто спрашивать о чем угодно. И тогда получит самый-самый правдивый ответ. Я говорила ему об этом, а старый Адам качал головой и гладил меня своей теплой ладонью по голове.

Потом был еще один вечер в этом доме. На столе горели свечи, и мы вчетвером пели польскую песню. Заканчивали ее и снова начинали сначала. Я выучила наизусть эту песню и долго-долго помнила ее. В ней пелось про то, как за столом за белой скатертью сидели три женщины и ждали, когда взойдет звезда Христова. Ждали и вспоминали своих сыновей. Одна говорит, что ее молодой сын «сбежал от жизни», не захотел жить на этой земле и самовольно ушел с нее молодым. А другая говорит Потом был еще один вечер в этом доме. На столе горели свечи, и мы вчетвером пели польскую песню. Заканчивали ее и снова начинали славила. Я выучила наизусть эту песню и долго-долго помнила ее. В ней пелось про го, как за столом за белой скатертью сидели три женщины и ждали, когда изойдет звезда Христова. Ждали и вспоминали своих сыновей. Одна говорит, что ее молодой сын «сбежал от жизни», не захотел жить на этой земле и самовольно ушел с нее молодым. А другая говорит, что ее сын уехал за океан и, наверное, ему там не плохо живется, потому что вот ей платье прислал и туфли. А третья говорит: у меня нет ни сына, ни дочери, я старая дева. Поговорили о детях эти женщины и стали гадать на сене, хотя о чем уж им гадать, что их в жизни ждет… Ничего не ждет, а они гадают. Гадают и пьют вино: за детей «взроптавших» и погибших и нерожденных.

Когда я спела эту песню маме, она разволновалась:

— Не пой больше никогда. Какой Христос? Какая звезда? Забудь эту песню и вообще все забудь, мы уезжаем к себе домой.

Уезжали мы в самый канун майских праздников — уже вывешивали в городе красные лозунги и флаги. Уезжали поездом, эшелоном. Всем отъезжающим ученикам досрочно проставили годовые отметки и сделали записи в конце дневника о переводе в следующий класс без экзаменов. У меня эти экзамены должны были быть первыми, я закончила четвертый класс. Весь учебный год учительница пугала нас экзаменами: на экзаменах спохватитесь, что уроки не учили, да будет поздно. И когда я прощалась с классом за месяц до этих экзаменов, все мне завидовали. А с Региной я попрощалась вечером накануне отъезда. Она пришла к нам и высыпала на стол горку маленьких пирожков с картошкой и жареным луком внутри.

— Это вам на дорогу от бабушки.

Потом мы пошли с ней к пане Ядвиге, и они там, вместо того чтобы поговорить со мной в этот последний вечер, сели за желтое пианино и стали играть в четыре руки. Пани Ядвига увидела, что я скучаю, и объяснила:

— Мы это играем для тебя, мы это тебе дарим.

Разные подарки бывают на свете. И музыка, и стихи, которые я подарила Ванде, Чесю и Зофийке. Там же у пани Ядвиги Регина мне сделала еще один подарок. Взяла со стола вечное перо с черными чернилами и сказала:

— Дай твою левую руку.

Я протянула ей руку, и Регина нарисовала две рожицы на мякишах указательного и среднего пальцев. Две точки — глаза, палочка — нос, скобка — рот. Одна скобка вверх, другая — вниз.

— Это ты,— сказала Регина, показав на ту рожицу, где скобка улыбалась,— а это — я, пани Плеплевская.

— Почему я улыбаюсь, а ты горюешь?

— Кто остается, всегда горюет, а кто уезжает, тот ждет чего-нибудь веселого.

— Они же смоются или сотрутся,— сказала я.

— А ты еще раз нарисуешь, и всегда, когда мы будем вместе на твоей руке, тебе будет удача.

Я их всю войну рисовала. И потом, когда уже училась в университете, шла на экзамен с плотно сжатым левым кулаком. Никто не знал, что я несу в этом левом кулаке свою удачу.

После войны я никому не рассказывала, что жила в своем детстве в Белостоке. Как-то кому-то сказала, что отчим у меня был казак, и увидела в глазах недоумение: какой казак, такого и рода войск у нас нет.

А потом я прочитала в Большой Советской Энциклопедии, что в 1939 году часть Белостокского воеводства была освобождена Красной Армией и что накануне нашего прихода в одном только Белостоке было истреблено гитлеровцами 107 тысяч мирных жителей. Мы въехали тогда прямо в войну, и сколько же принесли туда тепла и покоя, что этой, отступившей войны ни я, ни другие дети, приехавшие сюда, не заметили. А после победы был заключен договор о новой советско-польской границе, и мой Белосток вместе с Региной, паном Адамом, пани Зосей, пани Ядвигой, Зофийкой, Чесем и Вандой стал частью народно-демократической Польши. Я никогда не думала, что их нет в живых, просто они остались, а я уехала. Искала Регину Плеплевскую, а такой Регины не было. Была пани Плеплевская, гордая, добрая девочка, которую любил Вовка Молчанов.

В тех странах, где мы не бывали, живут только великие люди: поэты, музыканты, художники, полководцы. Наполеон и Бальзак во Франции, Рафаэль и Феллини в Италии, Мицкевич и Шопен в Польше. А там, где мы бывали, где остались наши следы на дорогах и травах, живет наше прошлое, соединенное с простыми человеческими именами, не прославленными, но от того не менее великими. Потому что самое великое величие человека заключено в умении дружить, понимать друг друга, доверять своему детству. Люди уходят из детства, расстаются с родными, друзьями, только земля никуда не уходит, она всегда на одном и том же месте, терпеливая, верная жизни, людям.

Моя белорусская земля, как и та, за польской границей, одной природы: хорошо рожает картошку, лен, хлеб. Деревья Беловежской пущи одни и те же: и у нас, и