А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

Я не стала у нее спрашивать, часто ли хлопали двери под теми вывесками. В детстве мне не раз довелось открывать такие двери и знаю, какая забота движет хозяевами. Отнюдь не о человеке, тем более о приезжем. Дай бог, чтобы дела у них шли хорошо и вывески не напоминали визитные карточки безработных. Что же касается того, каких вывесок больше — приглашающих заказать очки или выучить язык,— то думаю: все же тех, которые имеют дело с очками. Если уж выбирать приезжему, то в чужом мире лучше быть немым и глухим, чем слепым.

8

Штефка поселилась на улице, на которой жила пани Ядвига, весной. Когда-то здесь жил ее сын с женой и двумя детьми, но они уехали в Варшаву. Домик долго пустовал, потому что Штефка не знала, что сын с семьей не живет в нем. У нее было когда-то четверо детей, но их отсудили родственники мужа еще в Штефкиной молодости. Они ей давали деньги на жизнь, чтобы она только не подходила близко к своим детям. Штефке этих денег не хватало, и она приезжала к детям, жила у них, вытягивала деньги и никогда ни одного доброго слова о них не говорила. Обо всем этом рассказывала мне пани Ядвига, к которой Регина приходила заниматься музыкой. Пока она играла на желтом пианино, мы с пани Ядвигой пили на кухне кофе и обсуждали разные новости, которых, как у всех людей, связанных общим прошлым, у нас хватало. Больше всех мы обсуждали Юзика. Пани Ядвига, как и я, недолюбливала его. Однажды она сказала о нем:

— Суховольский паныч тынфа в долг никому не даст, тихий, но здрадливый, только свечку ему не потушить.

— Какого тынфа?

— Копейки по-старинному.

— А какую свечку?

— Это так говорится. Если хороший будет мужчина, то будет хороший стрелок, выстрелом свечку потушит.

В одно из таких наших застолий и вторглась Штефка. Старая, костлявая, в шелковом платье с неровным подолом, в шляпке, с лохматой собачкой под мышкой. Что-то было пугающее в ее напудренном, с подведенными глазами лице и даже в собачке, морда которой за лохмами шерсти только угадывалась. Пани Ядвига виду не подала, что не рада ей, достала чашечку, налила кофе. Штефка опустила собачонку на пол, достала из кармана серую резиновую мышку и бросила ей. Я думала, что собачка будет с этой мышкой играть, но та вдруг схватила ее и окаменела, сидела с мышью, не двигаясь, только тоненький резиновый хвостик дергался, свисая из пасти.

— Это есть ее соска,— сказала Штефка,— я посыпаю мышь сахаром и Тукки сосет.

Все, что делала эта старая женщина, было так же нелепо, как и она сама.

— Ты есть войсковая дочка? — спросила Штефка, глядя своими выцветшими, когда-то голубыми глазами.— Твой отец пуф-пуф?

Пани Ядвига погрозила ей пальцем, а я ответила:

— Мы мирные люди, мы не хотим войны.

— Война — плохо,— согласилась Штефка,— колхоз — тоже. Хорошо, когда человек, как птица поет, летает, всегда веселый.

Я зачем-то взялась ее просвещать:

— Человек летает на самолете, а на земле он не может, на земле у него всякие дела.

— Когда танцуешь, тоже летаешь.— Штефке разговор со мной нравился.— Я, когда была молодая, вся Варшава хотела со мной танцевать. А ты ходишь, как солдат, и танцевать будешь жолнержский танец. Ты никогда не будешь пекной паненкой.

Она нападала не на меня, а на мою жизнь. Нападала как старая, глупая женщина. Пани Ядвига, не боясь, что Штефка обидится, сказала мне:

— Не надо с ней спорить. С хромым не надо спорить, короче у него одна нога или длиннее вторая.

Но, странное дело, Штефка притягивала меня. И она тянулась ко мне. Наверное, она была очень одинока и чувствовала, мой искренний интерес. Если бы в наши отношения не примешалось материальное, наверное, мы смогли бы подружиться. Но Штефке всегда надо было что-то приносить, настроение ее было всегда прямо пропорционально приношению. Чаще всего я приносила сахар, кусок колбасы или сала, то, что дома можно было взять незаметно. Когда бывали деньги, покупала пачку кофе, конфеты. Лохматый Тукки был очень похож на свою хозяйку, нюхом чуял, с чем я пришла, и крутился возле меня или лежал под стулом, не поднимая головы.

Я не задумывалась, почему эту старую женщину зовут Штефка, как какую-нибудь девчонку, почему соседи по улице неодобрительно относятся к моим визитам в ее дом. Больше всех волновалась пани Ядвига

— Ты не должна к ней ходить,— говорила она.— она не твоя колежанка.

Я отговаривалась:

— Я на пять минут захожу. Из-за Тукки. Штефка его совсем не кормит, я иногда что-нибудь ему приношу.

Это было правдой. Штефка один раз в день давала Тукки похлебку, а все остальное время он сосал свою резиновую мышку. Иногда Штефка посыпала мышь сахаром или натирала кусочком сала.

Разговоров у нас со Штефкой почти не было. Все, что помню,— какие-то ящички, коробочки, ленточки, брошки, колечки. Штефка прикладывала брошь к груди и говорила:

— Когда меня закопают, то достанут мое завещание, и ты получишь эту брошку и кое-что еще.

Она все делала для того, чтобы я желала ее смерти, даже однажды сказала, что когда-нибудь я буду жить на этой улице. Когда ее закопают, в завещании будет сказано, что этот дом мой. Ни брошки, ни бусы, ни тем более дом не достигали моего ума и сердца. Я твердо решила, что заберу одного только Тукки. Мышь на его же глазах разрежу на сто частей и выброшу. Тукки будет жить, как настоящая собака, а не как обманутый кот, будет бегать по улице, грызть кости, а не сосать с утра до вечера эту резиновую гадость.

В тот день я принесла три маринованных огурца и купленную в магазине пачку печенья. Штефка лежала в постели с обвязанной полотенцем головой, увидела меня и сказала, чтобы я отнесла то, что принесла, в кладовку. Я никогда не была в этой части дома и поразилась обилию полок уставленных банками, баночками и мешочками. Я еще не сообразила, что это продукты, меня ударила по глазам большая стеклянная банка, литров на пять, с огурцами. Точно из такой я дома вытащила три