А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

нам в часть приехал тщедушного вида мужчина в очках и прямо под деревом, за маленьким столиком, обменивал оставшиеся злотые на рубли. Мама дала мне несколько злотых и горсть грошей, сказав зачем-то, что после обмена деньги будут моими. Я обменяла, мужчина в очках выдал мне пять рублей и несколько копеек.

— Береги,— сказала мама,— поедешь в лагерь, там пригодятся.

Беречь я еще ничего не умела. Деньги жгли душу таившимися в них возможностями. Я давно высмотрела магазинчик в одном из переулков Белостока, витрина которого была сплошь заклеена открытками. Желтые цыплята глядели из зубцов расколотых серебряных яиц, девочки в белых чулочках и белых туфлях благонравно сияли в своих веночках и бантиках, котята с голубыми глазами гоняли клубки, влюбленные, улыбаясь, преданно глядели друг на друга, и даже просто руки — мужская и женская — тянулись друг к другу для рукопожатия. Не могу это объяснить, но две или три открытки, которые я всегда могла купить, мне были не нужны, мне нужен был этот клад весь, целиком, или ничего. Пять рублей неожиданно приблизили меня к этому невообразимому счастью.

В мае Белосток был уже совсем другим городом. Если бы его превращение не произошло на моих глазах, я бы не поверила, что это тот самый, сникший, унылый, с серым снегом возле тротуаров город. Все зацвело, заблистало. Цветы ворвались в город и заполнили его до краев. В палисадниках цвела фиолетовая персидская сирень, с подоконников раскрытых окон прямо на улицу свисали из горшков плети, унизанные красными цветами. На первых этажах цветы стояли в банках и кувшинах, их продавали прямо из квартир. Но самые невозможные по своей драгоценности ковры из цветов раскинулись возле театра и неподалеку от него — в парке. Красные, бордовые, розовые тюльпаны были высажены узорами и разглядеть целиком эти огненные узоры можно было разве лишь с самолета. Изменились и люди, скинули с себя свои темные зимние одежды, и стало как будто меньше стариков, которых было очень много зимой, а среди молодых почему-то очень много оказалось рыжих. Я не знала, что это был просто модный тогда цвет волос, и немножко жалела их.

Среди красавиц и красавцев, которые лежали передо мной на прилавке, рыжих не было. Это были исключительно белокурые красотки и с черными прилизанными прическами красавцы. Хозяйка магазинчика, увидев, как я кидаюсь от одной открытки к другой, сказала, чтобы я не спешила, она еще принесет, раз уж они мне так нравятся. Те, что она принесла, я отвергла. Это были карикатуры на людей — веселящиеся гномы, какие-то толстые дети, с которых собаки стаскивают штаны. Мне нужна была красота, а не этот юмор. Открыток собралась довольно высокая и увесистая стопка, хозяйка завернула ее в голубую бумагу, перевязала тесемкой и пошутила, что теперь закроет свою торговлю, так как я забрала самый лучший товар.

Машины возле школы не было, но это уже не имело никакого значения. По городу ходили автобусы, и маршрут одного из них заканчивался километрах в двух от нашей части. К тому же на этом загородном маршруте у школьников, инвалидов и стариков был бесплатный проезд.

Беда случилась ночью. Я проснулась, побрела в конец коридора и, возвращаясь, подумала, что сейчас вернусь, развяжу пакет и посмотрю на свое сокровище. И вдруг на пороге комнаты вспомнила, что пакета нет, он остался в автобусе. Страшно закричала и, в чем была, выскочила на улицу. На крыльце я уже поняла, что бежать некуда, а тут подоспели мама и отчим, схватили меня, но объяснить им я ничего не могла: у меня пропал голос и не закрывался рот.

Если бы я вспомнила о потере сразу, как вернулась домой, такого бы не произошло, но ужас пронзил меня ночью. Утром я уже была в военном госпитале. Там меня ни о чем не расспрашивали, ничем не лечили, определили в какую-то ненастоящую палату, на скользкую жесткую кушетку, с которой все время сползали простыни. Утром ко мне приходил врач, большой, могучий, в военной форме под распахнутым белым халатом и говорил:

— Ты меня слышишь?

Я кивала.

— И больше ничего не надо. Отдохни. Знаешь, сколько еще в жизни предстоит молотить языком.

Хуже всего было с едой, я с трудом глотала и пила только подслащенное молоко.

Заговорила я, увидев Регину. Она появилась в конце третьего дня, одна, в длинном белом халате. Я крикнула:

— Пани Плеплевская!

Но то ли оттого, что началась сильная боль в затылке, то ли от воспоминания о потере, я начала плакать, и Регина позвала врача. Им двоим, успокоившись, я рассказала о том, что со мной случилось.

Меня подержали еще несколько дней в госпитале. И каждый день Регина приходила ко мне. Однажды я спросила ее:

— Как ты меня нашла, как тебя сюда впустили?

Оказывается привела ее в госпиталь моя мама. Они приходили вместе и мама каждый раз ждала Регину в госпитальном дворе.

Всю свою жизнь я, пускаясь на разные уловки, старалась вызвать одобрение мамы. Я чувствовала ее требовательность и не останавливалась ни перед какой хлусней, чтобы предстать перед ней в лучшем свете. Вдохновенно рассказывала, что девочки ссорятся из-за меня, так все хотят дружить со мной, в классе то и дело учительница ставит меня в пример. Кроме того, я «совершила» много благородных поступков, отдала найденный кошелек плачущей о потере старушке, помогла заблудившемуся возле нашей школы маленькому мальчику найти родителей, вызволила щенка, засунувшего между досок забора голову. Мама слушала эти мои россказни без всякого одобрения, хмурила лоб, иногда, когда я заносилась чересчур высоко, расстраивалась и обещала вывести меня на чистую воду. Иногда выводила. Раскрывала дневник и спрашивала: Что же у тебя по поведению «хорошо», а не «отлично», если такая примерная?

Но когда я вернулась из госпиталя, мы с ней словно поменялись местами. Теперь уже она добивалась моего одобрения. Говорила о Регине:

— Хорошая девочка. Очень мне нравится. Ходит плавно, говорит негромко, имеет гордость, но и уважение к людям. Ты к ней приглядывайся, перенимай все хорошее. Ломоносов тоже перенимал.

Я все ждала, когда она заговорит о потраченных пяти рублях и о потерянных открытках, и не боялась этого разговора. После госпиталя я узнала, что мама любит меня, только я не должна врать, а говорить всегда одну правду.

— Вот тебе пять рублей,— сказала она,— сходишь с Региной в ту лавочку и купишь себе сколько тебе надо открыток. А те, что потерялись,— ерунда. Разве можно из-за