А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

взял у кого-то из мужчин папиросу и закурил. Я знала, о чем говорит пани Ядвига маме: уговаривает, чтобы та не ругала меня. Отчим же сам знал, что мама ругать его в эти минуты не будет, стал и, не прячась, курил. А маленький старичок-извозчик нахохлился, как гномик, возле самой лошади, и никто не обращал на него внимания, я даже не знала, дала ему пани Ядвига пять рублей или нет.

— Папа,— я дернула отчима за рукав шинели,— давай позовем его к нам, он весь мокрый. И дай ему денег. Знаешь, как они все его отговаривали, чтобы не вез меня, а он повез.

— Кто «все»? — спросил отчим.

— Извозчики, которые там стояли.

У отчима не было не только папирос, но и денег. Он отвел в сторону нашего соседа по квартире лейтенанта Пчелкина, и тот подошел к извозчику и расплатился с ним. А отчим опять взял меня на руки и нес до самого дома. Мама шла молча рядом. А я, не унимаясь, плакала. Жалко было извозчика, которого не позвали с собой, оставили под дождем. Страшно было за себя: завтра мама пойдет к машине и задаст всем, что не дождались меня, бросили. Они ей, конечно, ничего не скажут, а на мне отыграются. Один раз меня уже выбросили из машины, но тогда была зима, снег да и машина шла тихо…

Утром, когда я проснулась, услышала голос мамы.

— Она тебя вчера назвала папой. Ты не обращай на это внимания, не подчеркивай, может быть, привыкнет.

Привыкать мне не надо было, мне просто трудно было в первый раз произнести это слово. Как я потом узнала, всем неродным детям только в первый раз очень трудно сказать «папа» или «мама».

4

Лейтенант Пчелкин жил в маленькой комнате нашей квартиры, уходил рано, приходил поздно, кухней не пользовался, и мама нарадоваться не могла, что так повезло с соседом. Был он штабной, рвался в строевики, но отчим почему-то к этому относился скептически. Он вообще с Пчелкиным держался сурово, на его приветствия утром едва кивал; когда мама нахваливала соседа, что не слышно его и не видно, отчим сводил брови и спрашивал: «Какой Пчелкин, о чем разговор?»

Они оба были ревнивы. Когда жили у пани Ядвиги, мама шепотом донимала отчима: «Тебе бы, конечно, такую, тогда бы ты с нее глаз не сводил. Я ведь знаю, как ты на нее глядишь, когда я отворачиваюсь». Теперь ревновать наступила очередь отчима. Пчелкин был не просто красив, а картинно: синие глаза, черные вразлет брови, складный, рослый, да еще чуб волной. Ему бы действительно бурку, коня, клинок, второго такого строевого командира не было бы. Его не портили даже рябинки от оспы, редкие, рассыпанные по лицу, они словно бы добавляли что-то к его красоте. И еще он был, как я теперь понимаю, деликатен и добр. Отчим, женившись на матери, по ее настоянию бросил курить и очень этим мучился. Когда терпеть было не в силу, он подходил к вешалке, там, во впадине, на полке, где лежали папахи, всегда белела папироса, которую оставлял Пчелкин.

И вдруг новость на весь полк, захватившая всех: Пчелкин женится. Невеста местная, полька. Разрешат Пчелкину или не разрешат жениться — неизвестно, но он уже подал рапорт. Я стала популярной личностью. Женщины останавливали меня, спрашивали, ночует ли наш сосед дома. Почему-то подступавшая женитьба Пчелкина мне не нравилась, и я не понимала маму. Она, как и все, была возбуждена и совсем не горевала, что на кухне появится еше одна хозяйка. И отчим улыбался, выбор Пчелкина казался ему каким-то ухарством, словно не по любви женился лейтенант, а чтобы досадить, задать работы начальству. Когда женитьбу разрешили, все вдруг вспомнили, что знает свою невесту Пчелкин слишком мало и что такие скороспелые браки к добру не приводят. Никто не видел невесту, но все уже были против нее: хорошая да скромная не окрутит за такой срок такого казака. И обида в этом осуждении была: своих, что ли, красавиц мало. И злорадство: ничего, ничего, нарожает детей, помотается за ним из части в часть, поварит на керосинке обеды, посмотрим, что от той пекной паненки останется.

Неожиданно я попала в самый центр этих событий. Не думаю, что это была инициатива Пчелкина, видимо, невеста посоветовала ему прийти на смотрины со мной. Возможно, нужна была с его стороны какая-то родня или хотя бы видимость, но мне вдруг жена начальника штаба стала шить розовое платье, а перед самым визитом к родне невесты пришла другая соседка и раскаленной плойкой закрутила мне волосы в локоны. Мама глядела на все это волнуясь, но с одобрением. Конечно, это не дело — навивать без пяти минут пионерке кудри, но пусть знают, что и мы, когда захотим, умеем быть и модными, и шикарными.

Я думала, что иду во дворец. Не в буквальном смысле, а по тому чувству, какое переполняло меня от всех этих приготовлений. Был март, ярко светило солнце, но снег еще не таял. Мы шли глубокой тропкой в этом снегу на знакомую улицу, на которой жила пани Ядвига. Только осенью, когда мы приехали, улица была тихая, с закрытыми ставнями во многих домах, а сейчас ожила. Возле дома невесты было много людей, молодых и старых, бегали дети. Нас молча проводили взглядами, и я еще больше почувствовала значительность происходящего. У крыльца, где нас ждали, тоже стояли люди. Увидев нас, они стали кланяться, а Пчелкин — я тут же решила, что никогда не скажу об этом — поцеловал одной женщине руку.

Туда, куда мы вошли, можно было явиться в любом платье и без локонов. Это был дом, переполненный шумными, говорливыми людьми. Они появлялись, суетились, исчезали. Пчелкин тоже исчез, а я стояла в широкой прихожей, как принцесса, попавшая на чужую ярмарку, не зная, что делать, кому я тут нужна. Женщина в белом фартуке остановилась возле меня, в одной руке у нее было блюдо с пирожками, в другой — с горкой блинчиков. Румяная, приветливая, она сказала мне по-польски: «Бери, что тебе нравится, что на тебя смотрит». Я поняла так, что надо взять что-нибудь одно — пирожок или блинчик. Взяла пирожок и стала есть его, страдая по блинчику. И тут появился Юзик. Такой же, как у пани Ядвиги, молчаливый и холодный.

— Ты есть жениху сестричка?

Я кивнула: сестричка. Какое ему дело, кто я есть на самом