А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

5

В апреле сорокового года Регине исполнилось двенадцать, а мне все еще было десять. Она училась в пятом классе польской школы, а я в своей школе — в третьем. Дом, в котором она жила, стоял в одном из переулочков за почтой, недалеко от моей школы. После четырех уроков я уже не слонялась два часа по городу, а шла к кирпичному двухэтажному дому, в котором жили пан Адам и пани Зося, дед и бабушка Регины. «Гость в дом — бог в дом»,— говорил пан Адам, завидев меня. Регины чаше всио в это время не было, и я не особенно об этом тужила. Пан Адам встречал меня с почетом, извинялся, если был не брит, надевал домашний бархатный пиджак, и весь вид его говорил, что более желанного человека, чем я, никогда в его доме не было. Пани Зося не мешала нам. Строгая, дородная, она, не присаживаясь, расспрашивала меня, есть ли в полковом магазине сахар, масло, гуляет ли на свежем воздухе Марыся или сидит дома. Ее внучка Марыся была той невестой, на которой женился наш лейтенант Пчелкин, а Регина была ее младшей внучкой и сестрой Марыси. Я обстоятельно отвечала на вопросы пани Зоси, хоть о Марысе почти ничего не знала.

Пан Адам любил поговорить, а я ему не давала вставить слова. Трещала без умолку, выкладывала школьные новости, вспоминала, как мы жили раньше. Это были мои первые воспоминания, и я впервые тогда почувствовала, какое это радостное мучение — вспоминать. Пан Адам обрывал меня всякий раз не очень понятной, но обидной фразой: «Хвасталась редька, что она сладкая с медом». Однажды я на него обиделась: «Я не редька». На что пан Адам, рассмеявшись, ответил: «Не надо обижаться. Это мед должен обижаться, он ведь сладкий и без редьки». Он был смешливый, говорливый, похожий на старого мальчика, который бегал бы, скакал, разбрасывая по комнате книжки и вещи, если бы не боялся своей пани Зоей. Поглядывая на дверь, он показывал мне, как танцевал в молодости мазурку, доставал из ящика письменного стола маску красноносого с кривыми зубами пьяницы и показывал, как Петр ищет Павла. Видимо, этот Петр был хороший выпивоха, потому что искал своего Павла в самых невозможных местах, даже в чернильнице под медной крышкой.

Лишь однажды он заговорил со мной серьезно. Я пришла, а у них гость — худой молодой мужчина в черной рубашке, перехваченной ремнем, и в высоких сапогах. Пан Адам показал на меня и сказал мужчине:

— Вот ей кланяйся в ноги. Сколько будешь жить, столько и кланяйся.

Мужчина ответил пану Адаму:

— Она не приучена, чтобы ей кланялись.— Поглядел на меня с усмешкой и продолжил: — Вот стоит, глядит и понятия не имеет, как вовремя подгадала она сюда заявиться.

Он положил мне ладонь на голову. А я все ждала: что-то же должно было произойти, раз я не опоздала, подгадала заявиться вовремя. Но ничего не произошло. Мужчина убрал с моей головы ладонь, оправил под ремнем черную рубашку, улыбнулся и ушел.

— Это Войцех,— сказал пан Адам.— Мастер с ткацкой фабрики. Когда пилсудчики убили вашего посла, Войцех повел людей по улицам. Сам шел впереди с красным флагом. И другие люди выходили с флагами. Улицы стали красными. На этой демонстрации Войцеха схватили и заперли в тюрьму. Потом еще много раз хватали.

— Он убегал? Он большевик?

— У него получалось убегать, потому что его выручали. Люди помогали политическим, потому что коммунисты страдали за народ, а не за себя. Войцех жил вот в этой комнате,— пан Адам показал на узкую дверь в своем кабинете,— три месяца. Пани Зося была очень недовольна. Но я ей сказал: в доме хозяин я!

— Почему вы сказали Войцеху, чтобы он кланялся мне в ноги?

— Потому что в последний раз его посадили в тюрьму уже в этом году, когда пришли немцы. Они набили тюрьмы и лагеря политическими и расстреливали их каждый день. Войцех остался живой и много его товарищей тоже спаслось, потому что пришла Красная Армия и освободила их.

Я больше ни о чем не спрашивала. Если Войцех и пан Адам соединяют меня и Красную Армию в одно целое, значит, так оно и есть на самом деле.

В час дня звонил будильник, и пани Зося приглашала нас обедать. Отказ — «спасибо, не надо» — не всегда срабатывал идеально, я отказывалась от супа, от картофельных котлет, политых густым желтым соусом, но маковки с чаем — эти черные маковые ромбики — отказаться от них не было никаких сил. Иногда пани Зося давала мне пакет с едой или записки для Марыси. Иногда перед моим уходом появлялась и шла меня провожать к машине.

Много фантастического, необъяснимого случается в жизни, но то, что сотворила Регина с мальчишками нашего полка, даже через много лет я объяснить не могу. Никакой в ней не было особой красоты, и словом, которое обезоруживает врага, Регина не владела. К тому же это были дикие полковые мальчишки, которые выросли в казачьей части, поклонялись силе, не подозревая, что есть на свете слово «рыцарство». Впрочем, слово это тогда было старорежимным. Мальчишки готовились не к турнирам, а к подвигам: могли спасти тонущую девчонку, вынести ее из огня, но подойти к ней и сказать: здравствуй,— этого бы их организмы не выдержали.

Мы приспособились залезать в кузов машины. Железная скоба болталась на веревке, на нее надо было поставить ногу и, не дав ей раскачаться, быстро подтянуться и нырнуть в нутро, на покрытый попоной настил. Регина глядела на скобу, подняв брови. Нет-нет, она была из другого теста, она и мысли не допускала в таком вот пируэте влезть в кузов.

— Пане коханку,— сказала она, рассмеявшись, Витьке Шияну,— я должна уехать с вами. Но я есть паненка, а не кошка и не трубочист. Я не умею так высоко и так опасно.

Витька оторопело постоял и, ничего не говоря, пошел к шоферу. С этого раза на выходной к сестре Регина ездила всегда в кабине.

Тот выходной выдался теплым и ярким. Березы стояли в светло-зеленом дыму, на кустах сирени раскрылись острые зеленые клювы. Близок был первомайский праздник, и его красный цвет уже полыхал на стенах Дома Красной Армии, на казармах и наших домах. Среди портретов маршалов, вывешенных рядом с лозунгами, не было самого