А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

Я не могла ей объяснить, почему так страшно закричала тогда ночью. Это был не мой крик. Это вырвалось из меня что-то подспудное, не проросшее в жизни, спрятанное в клетках организма — ужас и отчаяние от потерянной в один миг собственности. А настоящая беда, когда она пришла, была общая и переживалась без криков и потери речи. Люди многое теряли, но никто не попадал в годы войны в госпиталь с такими болезнями.

Начались летние каникулы, и я редко бывала в городе. Казаки ушли на маневры, в части остались женщины да дети, и Регина перебралась к Марысе. Марыся уже жила в другом подъезде, там им дали большую комнату. Иногда мы с Региной ездили в город, проведать пана Адама и пани Зосю. В один из таких приездов произошло чудо. Но как всякое сбывшееся чудо, к тому же запоздалое, оно не потрясло моего воображения.

Пять рублей, которые мама дала на открытки, были давно потрачены. Об открытках я не вспоминала: мои были потеряны, а новые мне были не нужны. К тому же пан Адам подарил мне целый альбом с видами польских городов. Мы с Региной в тот июньский день ходили на базар, возвращались оттуда с большой корзиной картошки. Корзина была тяжелая, похожая на лодку, с двумя ручками, и мы, меняя руки, менялись и местами, оказывались у этой корзины с разных сторон. Чтобы сократить путь, Регина прокладывала маршрут переулками, мы всю дорогу смеялись, потому что картошки набрали с верхом и она то и дело скатывалась нам под ноги. И еще Регина смешила меня своими словами.

— Жила-была пани Плеплевская, так мила, так пекна, что случилось, что получилось? Пани Плеплевская вдруг есть пионерка. Она всегда готова к труду и обороне. Панове, панове, кто любит картофлю, тот должен саночки возить.

И вот посреди этих слов и смеха кто-то кричит мне.

— Девочка! Русская! Иди сюда, иди сюда!

Мы опустили корзину на землю и увидели женщину в проеме двери. Она была возбуждена, что-то быстро и громко кричала по-польски.

— Она ждет тебя давно,— с удивлением глядя на меня, сказала Регина.— Она ходила в твою школу.

Мы подошли. Я не узнала ни ее, ни того места, где раньше был магазинчик. Не было вывески, которая висела месяц назад над дверями, и стекла окон были чистыми, без открыток. А когда мы оказались внутри, то прилавка там уже не было, а стояли стол, стулья, диванчик, как в обыкновенной комнате. Мы сели на диванчик, и женщина в вытянутой перед собой руке принесла мой голубой пакет, перевязанный тесемкой.

— Признала? Почему ты не пришла сюда опять?

Я молчала. Вместо меня отвечала Регина.

— Она позабыла эти открытки в автобусе. Она не знала, что они вернутся к вам. Кто их принес? Как это можно было узнать, что эти открытки надо принести вам?

— О! — Женщина так радовалась всей этой истории, что не спешила раскрывать тайну.— У этого пакета были ноги. Если вы не очень торопитесь, я позову своего мужа.

Муж оказался бородатым, одноногим мужчиной, он положил голову на плечо, под которым был костыль, и глядел на меня с такой лаской, словно не они мне возвращали пакет, а я принесла им подарок.

— Это есть та самая девочка,— повторяла моя жена, и на лице у нее было написано, что мужа ей маловато, ей бы хотелось ради такого случая созвать всю улицу.

Она так и сделала, послала мужа варить каву, а сама стала звать, стоя в проеме двери, соседей. Пока мы пили кофе, в комнате перебывало много женщин, и каждой хозяйка говорила: «Это та самая девочка, что потеряла пакет». При этом она, не утихая, радовалась. Жаль, что я тогда не понимала ее радости и, как должное, приняла пакет. Одно только меня интересовало: кто его принес и как узнал, что именно сюда надо было нести.

Хозяйка, наконец, раскрыла тайну: в пакете была одна открытка, которую она получила к рождеству от сестры из Варшавы. Там был написан адрес, и человек, такой видный из себя, с усами, в соломенном капелюше, пошел с пакетом по этому адресу.

— Тогда я стала ждать тебя,— рассказывала хозяйка,— но ты не приходила. Тогда я решила, что сама пойду к тебе. Спросила, где учатся русские дети, пришла, а там уже мне сказали, у таких девочек, как ты, каникулы.

Я знала, что тот человек, который принес пакет с открытками, мог бы их взять себе. Прежде чем увидеть адрес, он же их внимательно рассмотрел, и такие открытки ему не могли не понравиться. Значит, он отказался? Но ведь отказаться можно от того, что можно купить, украсть или попросить, а он нашел. Когда мы притащили картошку домой к Регине, я сказала ей об этом.

— Он не отказался,— сказала Регина,— он подумал, что кто-то очень ищет, может быть, плачет. Он хотел, чтобы, кто потерял, стал верить, что все может найтись, что потеряно.

7

— Папа, а Штефка, которая живет рядом с пани Ядвигой, как увидит меня, так спрашивает: «Когда колхозы будете делать?»

Отчим поворачивает голову, посылает мне из-за плеча хмурый взгляд. Он сидит за столом, готовится к политзанятиям, я его отвлекаю.

— Она что хочет в колхоз, дождаться не может?

— Не знаю. Эта Штефка — старуха, а вертится, как молодая.

— Скажи ей, что у детей об этом не спрашивают.

— Как же, в колхоз ей хочется,— вмешивается мама,— Пугают их в костелах колхозами.

Отчим переводит взгляд на маму.

— А тебе откуда это известно?

— Мне все известно,— мама говорит это с вызовом,— я их насквозь вижу. Лавочки свои позакрывали, все попрятали. Теперь дождаться не могут, когда мы им чего плохого сделаем. Ты ей вот что скажи,— мама обращается ко мне.— «Что это вы, бабулька, ждете, чтобы мы вам все сделали? Соберитесь сами и сделайте себе хоть колхоз, хоть академию».

Отчиму этот разговор не нравится. Он поднимается из-за стола и ходит по комнате. Так он ходит, когда у него на службе неприятности.

— Эти разговоры я запрещаю,— говорит он.— И дома, и везде. Что говорят старухи и обыватели, нас не касается. Сотни людей, которые скрывались в подполье, сидели в тюрьмах, сейчас на свободе. Они включились в работу, делают большое дело,