А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

огурца, которые держала сейчас в руке в промокшей бумажке. Банка была нетронутая, запечатанная, а рядом с ней стояли банки поменьше с топленым маслом и еще с чем-то. Столько продуктов я не видела ни у кого.

Я стояла в кладовке, боясь только одного: чтобы Штефка не догадалась, о чем я думаю. Она никогда ничем меня не угощала, морила голодом Тукки и сама, наверное, себе отказывала, потому что была худая, как палка. Нет, я не пожалела Штефку, я просто струсила. Ничего не сказав, покинула дом и только на улице дала волю своей досаде. Поэтому ее все не любят, эту Штефку: ходит по домам, как нищая, где, кто, что ей даст, а у самой и сало, и масло, и такущая банка огурцов. Когда отчим притащил домой банку, мама съела маринованный огурец и сказала: «Мертвечина. Огурец должен быть соленым, ядреным, а у этого один вид. Я бы на базаре настоящих купила и в три раза дешевле». Мое малодушие терзало меня, и я стала представлять, как подхожу к кровати, на которой лежит Штефка, и говорю: «Когда будет колхоз, твою кладовку поделят на всех. Потому что ты сама не ешь и другим не даешь». Я знала, какое слово ненавистно Штефке, давила на него: «Когда будет колхоз, твой Тукки будет сторожить колхозное добро. А твои дети станут трактористами и комбайнерами». Я так себе явственно все это представила, что увидела, как Штефка тянет руку к полу, я еле увернулась от туфли с кривым каблуком, брошенной в меня. Отскочила и налетела на бабушку Юзика, которая шла позади меня с бидоном молока.

— Что ты скачешь, как Басина коза?

Это был не вопрос, а возмущение. Я уже знала словечки этой улицы, и Басина коза, скакавшая здесь в далеком прошлом, когда еще Юзикина бабушка училась в гимназии, была мне известна.

9

Наверное, решение создать пионерский лагерь вынесли слишком поздно, когда школы опустели, потому что мы с Региной получили задание уговорить как можно больше местных детей поехать в лагерь. Не будь этих дней, я никогда бы не узнала, как жили и живут еще здесь люди; думала бы, что желтые пианино, как у пани Ядвиги, и шкафы с книгами, высокие окна и двери, как в квартире Регины, есть в каждом доме. Мы ходили по домам предместья Белостока, где в каждой семье было много детей. Женщины и старухи молча слушали Регину, но ни одна не обрадовалась, все, как сговорившись, отвечали: не надо. Мы останавливали детей, говорили какому-нибудь худому, бледному мальчику: «Хочешь поехать в лагерь? Там лес и речка. Три раза питание. Всякие игры и все бесплатно». Мальчик смотрел на нас исподлобья и молчал. Мы протягивали ему путевку, белый листок с отпечатанными на машинке словами и круглой печатью внизу, но мальчик заводил руки за спину.

В одном доме, голом и печальном, где дети сидели за столом и дули на горячую картошку в мундирах, лежащую прямо на досках стола, мать их, выслушав нас, закричала: «Забирайте их всех и меня забирайте, и ее,— она показала на кровать, где лежала больная девочка с пустыми глазами и узким лобиком.— Что мы вам сделали, что вы не даете нам жить?» Дети закричали, заплакали, мы с Региной попятились к двери.

— Они думают, что мы у них хотим взять детей навсегда,— сказала мне Регина, когда мы побрели от этого дома.

Она, как и я, не понимала, почему люди не хотят отправить своих детей на один месяц в лагерь, где будет так хорошо и весело.

— Наверное, они не верят нам,— сказала Регина,— мы для них не авторитет, они думают, что мы приманка, и боятся нас. И еще эти путевки выглядят не совсем настоящими.

Наконец нам повезло. Это тоже был многодетный дом, шумный и бедный. Но бедность была какая-то бесшабашная, без постных лиц и больничной опрятности. Все громко говорили, перебивая друг друга, пока из каморки за печкой не вышел старик с черной бородой и не поманил нас к себе. Он усадил нас в своей крошечной комнатке на низкую деревянную лавочку, внимательно выслушал, надел очки и одну за другой так же внимательно просмотрел все наши путевки, потом стал вызывать своих внуков по одному.

— Стой прямо. Не шмыгай носом. Гляди людям в глаза,— придирался он к каждому, а потом спрашивал нас: — Этот вам подходит?

«Подошли» трое, остальные были малы. Старик завернул три путевки в газету и спрятал в маленький ящичек. Мы объяснили, куда надо приходить для отъезда в лагерь и что брать с собой. Старик впервые выразил недовольство.

— Какие они возьмут чемоданчики? Где вы здесь видели чемоданчики?

На прощание я все-таки не удержалась и сказала, чтобы как-то поблагодарить старика за его отношение:

— Вы взяли путевки, а все не берут. Все ничего не понимают, а вы понимаете.

— Правильно,— согласился старик,— они понимают только то, что им ксендз сказал в костеле. А у меня свое понимание, я в костел не хожу.

Мать Юзика долго маялась и вздыхала, глядя на путевку, лежащую перед ней на столе.

— Он там пойдет куда-нибудь и заблудится,— говорила она.— Или заболеет.

Регина уверяла ее, что ничего такого не произойдет, я тоже вставила свое слово:

— Вам, может быть, ксендз в костеле запретил?

Мать Юзика вздрогнула и уставилась на меня замороженным взглядом. Регина бросилась мне на выручку:

— Откуда ксендз может знать, что Юзик поедет в лагерь? До пасхальной исповеди Юзику далеко, ему простят его грех дорожные святые.

Когда мы ехали в лагерь, я вглядывалась в деревянные лики дорожных святых на крестах и в часовенках, поглядывала и на Юзика. Никаких грехов он не замаливал, сидел в автобусе рядом с Региной, и вид у него был такой, что это не он с нами едет, а мы, незваные, набились в автобус и мешаем ему криками и смехом поклоняться своей крулеве.

В лагере, как только мы приехали, сразу не стало ни русских, ни белорусских, ни еврейских, ни польских детей, ни местных, ни приезжих. Будто мы все с рождения жили в этом огромном полуразрушенном дворце с колоннами у входа, с полами, на которых скрипел паркет, с мраморным фонтаном посреди столовой. Фонтан бездействовал, посреди него возвышалась дева с барашком у ног. Столы опоясывали фонтан, и мы, обедая, разглядывали огромные босые ноги девы и такие же слоновы копытца барашка. Дежурные