А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

Мама приехала и первым делом спросила:

— Ну, чему ты тут научилась?

Я выложила про птиц и зайцев, которых мы лепим к полднику на кухне, хотела приврать, что все мои изделия Зофийка посыпает маком, но сдержалась: что-то после случая с «обезьяной» стало удерживать меня от вранья.

Я знала, что маму мало интересуют булочки, даже в виде птиц и зверей, и поспешила ее обрадовать:

— Я стихотворение сама сочинила. Буду с ним выступать на концерте.

—Продекламируй,— потребовала мама.

Я застеснялась. Мама напаивала, но тут подошла Регина, и разговор повернулся в другую сторону.

День был ясный, и праздник решили устроить в парке. Большую белую беседку, которая называлась «ротонда», приспособили под сцену. Дверной проем в ней завесили сшитыми простынями, на траве расставили стулья и скамейки. И сразу откуда-то набралось много пришлых людей — в основном старух из деревни и неизвестно откуда. Пришлось еше подставлять скамейки и даже стелить перед первым рядом одеяла на траве. Ванда подошли ко мне:

— Ты успеешь. Сбегай, позови Чеся. Он просился, а я отказала. Сбегай, приведи его,

Я с места в карьер ринулась в деревню. Выскочила из парка, мостик был довольно далеко, но я знала мелкие места, вброд пересекла речку и отдышались только и сенях Вандиного дома. Чесь спал на кухне, на голой широкой лавке, положив голову на перевернутую сковороду.

— Чесь, вставай! — крикнула я. — Быстренько собирайся, а то опоздаем!

Чесь открыл глаза. Глаза у него были красные, чуб спутанный. Поднялся и тут же потерял равновесие, снова бухнулся на лавку.

— Ты пьяный?

— Я есть дурень. Чуперадло. — Он опять поднялся и, захлопав в ладоши, застучав одной ногой в пол, запел: — Танцевало чуперадло, лепей было б, жебы сядло. Разумеешь? Танцевало чучело, лепш было бы, если б село на место.

Времени не было, а он выламывался.

— Чесь! Собирайся! Меня Ванда прислала. Я стихотворение сочинила про тебя и про Ванду. Буду выступать на концерте. А из-за тебя опоздаю.

— Ванда мне сказала не ходить.— Чесь уже не веселился, не пел, а жаловался: — Она сказала: пей свой самогон, и я пил. По цо ты меня разбудила?

Но все-таки он собрался. Сначала шел и качался, потом, когда пересекали мостик, встал на колени и погрузил голову в воду. Я потянула его сзади за воротник, очень уж он долго держал мод водой голову. Чесь, как собака, встряхнул кудрями, забрызгав меня, поднялся и уже ровно, не качаясь, пошагал к лагерю.

Мама встретила нас в конце аллеи, схватила меня за руку и, глядя на удаляющуюся спину в мокрой рубашке, спросила:

— Что это все значит?

— Это Чесь, муж Ванды, которая работает на кухне. Она попросила меня сходить за ним. Она ему сначала запретила приходить на праздник, а потом…

— Ладно,— оборвала мои объяснения мама,— потом поговорим.

Это «потом поговорим» всегда было моим страхом и сейчас возымело то же действие. Хуже ничего не бывает, чем неприятности, которые неизбежны. Их не обойдешь и не объедешь, стоят впереди и ждут. Все, кто сидел на скамейках, стульях, на одеялах, веселились, смеялись, отбивали ладони, а я глядела на сцену, на красивую Регину в розовом длинном платье, на смешного Юзика в короне, с подушками на груди и животе под платьем, и не смеялась. Даже когда у них у всех появились длинные носы, и они прилипли друг к другу, а у Юзика вдруг из-под подола выскользнула подушка и все уже не смеялись, а стонали, я только жалко хихикнула.

Перед вторым отделением был небольшой перерыв. Я пошла за ротонду, где собрались участники концерта, теперь уже все мои силы были направлены на то, чтобы не сбиться, прочитать сочинение без запинки, с выражением. Видимо, мое стихотворение было рассчитано «на закуску», стояло в конце программы, и я долго маялась за ротондой, пока на сцене пели, танцевали. Даже акробатический этюд Вовки Молчанова я не видела. Наконец, объявили: «Стихотворение собственного сочинения «Там, где лес и река» прочитает…» И я шагнула на сцену.

Жила молодая пани

С большими голубыми глазами

Очень была красивая, ну, прямо, красивее всех.

Однажды пошла за грибами

И встретился ей навстречу

Красивый и очень добрый

Охотник по имени Чесь…

Стояла та редкостная тишина, когда слушают с удивлением, похожим на восхищение. Триумф был такой, что пришлось еще раз читать на бис. Ванда и Чесь подошли ко мне после концерта, помирившиеся, попросили переписать на листах стихотворение, подарить. И Зофийка попросила об этом. Мама стояла рядом, и я чувствовала, как ей трудно: стихотворение ей явно не понравилось, но мой успех и слава нравились, и она не знала, что делать. «Потом поговорим» обернулось просто разговором, который ни в чем меня не убедил.

— Зачем тебе вздумалось сочинять про любовь? Это не детям сочинять. Это мещанкам в альбомы. Были раньше такие альбомы: люби меня, как я тебя…

— А что тут плохого? И пусть любит его, как он ее.

— Это не лагерь,— сказала в конце нашего разговора мама.— Это вольница без руля и без ветрил, ни воспитания, ни дисциплины. Ты такие стихи читала на Первое мая? Помнишь?

— Помню.

— «Климу Ворошилову письмо я написал, товарищ Ворошилов, народный комиссар…» А это что? «Жила молодая пани с большими голубыми глазами…» Ты хоть чувствуешь разницу?

— Чувствую. Там про брата, который будет служить в Красной Армии, а я сочинила про Чеся и Ванду, которые любят друг друга.

— Ничего не понимаешь. Там — про Красную Армию, а у тебя про мещанство — полюбили, поженились, детей нарожали.

— Дети вырастут, тоже пойдут в Красную Армию.

Зофийка, когда лагерь закрылся, стала работать поварихой в нашей части, в столовой комсостава. Она и сказала мне весной, что у Ванды и Чеся родился мальчик, назвали Адамом. Я засмеялась, было смешно, что младенца назвали, как дедушку Регины.

Маленький Адам не успел вырасти и пойти в Красную Армию, через два месяца началась война. Сейчас, если он живой, ему уже сорок один год, а если нет на свете, то возраст его тот же. Чтобы годы прибавлялись и было восемнадцать, сорок один, сто и тысяча лет, человеку надо лишь родиться.

А я в войну все еще была пионеркой. И в лагерь летом ездила. В знаменитый под Томском пионерский лагерь Басандайка, по имени речки, возле которой стоял. Тогда я сказала маме: