А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

— Это не лагерь,— ответила мама,— это жизнь была такая, лучше которой трудно что-нибудь вообразить.

— А помнишь, как ты все нападала: мещанство, мещанство.

— Мещанства тоже хватало, зачем приукрашивать…

12

Мы опять готовились к отъезду. Наша дивизия доживала последние дни. Казачьи части спешивались, перевооружались, получали новые номера. Даже дети страдали — не казачий полк, а мехполк, механизированный. Прощайте, конюшни, манежи, эскадроны, черные бурки и красные лампасы на галифе.

Полк ушел на переформирование, чтобы обратно уже не вернуться, а на нашем месте должна была разместиться кавалерийская часть. Отчим уже не командовал саперным эскадроном, кончилась его строевая служба, в петлицах прибавилась вторая шпала, и звание поменялось — стал интендантом второго ранга. Видимо, приближение войны чувствовали все, кроме детей. Мама хмурилась, когда отчим уходил на занятия немецким языком. Преподавала там красавица с оранжевыми волосами, а главное, отчим уж очень старательно готовился к этим занятиям. Я думала, что мама ревнует отчима к преподавательнице, как к пани Ядвиге, но ей не нравилось другое.

— Сколько бы вы ни учили, ничего они у вас не поймут. С ними надо разговаривать штыком и гранатой.

— Штыком и гранатой…— Отчим покачал головой.— Песни надо петь, и газеты читать и еще думать своей головой. Штыком и гранатой их уже не возьмешь.

Я знала, кого это «их»,— врагов, но что они рядом, что уже считают дни,— не знала. А если бы знала, не дрогнула бы: мы уже давали им по зубам и на озере Хасан, и белофиннам. Мы, дети довоенных командиров, знали изнутри свою Красную Армию и, звякая на груди значками, не отделяли себя от нее.

В один из весенних предотъездных дней Регина сказала мне:

— Ты тогда угадала. Они не доехали до Австралии, они погибли.

Я никогда не видела ее родителей, но в последние месяцы Регина так часто говорила мне о них, что я уже не только их знала, но и любила и даже завидовала Регине: бывают же такие родители! Они были молодые, веселые и в Кракове брали первые призы на танцевальных конкурсах. А когда Регина еще не родилась, отец ее был гимнастом в цирке. Пан Адам и пани Зося очень не хотели, чтобы их дочь выходила за него замуж. Но у них была любовь, как в средние века, и эта любовь все победила.

— А твой дядя, который похож на Чарли Чаплина, жив? — спросила я, мучаясь, что тогда так бессердечно предрекла гибель Регининым родителям.

— Он жив,— ответила Регина.— От него мы и получили письмо с этим печальным известием.

И тут меня прорвало. Я перед Региной замаливала свои грехи.

— Регина! — кричала я.— Как ты, пан Адам и бабушка твоя могли поверить? Ты же сама говорила про дядю, что он дурень, варьят, сусел!

Регина с надеждой глядела на меня.

— Ты думаешь так?

— Только так. Он все перепутал!

— Он написал, что имеет точное известие. Они утонули вместе с пароходом.

— Неправда! Там бывают спасательные круги, лодки. Их спасли! Обязательно спасли!

Регина обняла меня.

— Я буду думать так, как ты говоришь. Я пойду домой и скажу им.

Она не позвала меня, потому что мы стояли возле машины, которая вот-вот должна была тронуться в путь. В кузове уже все были в сборе и терпеливо ждали меня. Кто бы мог два года назад представить такое: ту, которую на ходу выкинули из машины, теперь ждут.

Витька Шиян и Павел Шмелев вернулись из летних лагерей повзрослевшими, Витька уже не носил свою дурацкую челку, был острижен наголо. У Павла летом нашлась родня — бабушки и тетки в деревне, и он собирался к ним в начале мая в гости. Других никаких особых новостей не было, кроме тех, что казачья наша часть станет механизированным полком и мы скоро отсюда уедем. В мире уже шла война, но наш грузовик катил по мирной дороге, и самым главным событием для нас в те дни была любовь Вовки Молчанова к Регине. Вовка учился в шестом классе, был ее ровесником и в кавалеры не годился. Вовка мог быть товарищем, коллегой, приятелем, но не кавалером. Наверное, Регина сказала ему об этом, потому что Вовка впал в такую задумчивость, с которой мы не знали, что делать. Он молчал, и мы, зная, что он думает о Регине, тоже молчали. Когда она появлялась у своей сестры, Вовке тут же сообщали об этом, а у меня спрашивали, когда мы выйдем гулять. Мы шли с Региной по дорожке из красной глины, похожей на широкую рыжую ленту, по краям которой зеленела новая трава, а за ними в молчании и почтении, с интервалом шагов в десять шел Вовка с мальчишками. И в кино они сидели за нами, и, когда Регина оглядывалась, Вовка опускал глаза или глядел в сторону.

— Он очень любит тебя,— говорила я Регине.— Он стал неузнаваемый.

Регина спокойно и внимательно глядела на меня, и взгляд ее выражал: так и должно быть.

Эта Вовкина любовь много напугала мне в жизни. Когда пришло мое время в послевоенном разрушенном Минске, я все оглядывалась на улице, не идет ли вдали мой Вовка. Но там просто шли, не за мной. И тогда я сама пошла, не зная, верней, забыв, что так не должно быть.

Дядя Сусел прислал еще одно письмо. В нем ни слова не было о том, что родители Регины и Марыси погибли. Сусел писал, что хочет вернуться, но не знает, как это осуществить: где взять денег на дорогу и как посмотрят новые власти на его возвращение.

— Пусть приезжает,— сказал пан Адам,— он все равно на одном месте долго не усидит.

— Он не сможет приехать,— ответила бабушка,— немцы его не пропустят. Нужен пропуск, кто ему даст пропуск.

— Он — сусел, он прошмыгнет,— сказал пан Адам.

— Я не удивлюсь,— сказала бабушка и махнула рукой.

Сусел был их родным сыном, но мне показалось, что он им надоел и они его больше не любят.

— Лучше бы он утонул,— сказала я,— а мама и папа Регины приехали бы.

Бабушка замахнулась на меня:

— Цыц!

Пан Адам взял ее поднятую руку и поцеловал.

— Лучше бы не было Гитлера и фашистов, это было бы самое лучшее.

— Сусел