А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

Прикончил эти разговоры Чесь, муж красивой Ванды, что работала на кухне. Подошел и набросился на старух:

— Грух в печке на гувно разварился, дети голодные бегают, а они тут сидят, мировую политику с русской паненкой делают.

Был Чесь, как с картины: фетровая шляпа на русых кудрях, красная рубашка, черный жилет, за спиной короб с грибами, в руках лукошко с черникой. Слова он не выбирал, и «грух», то есть горох, который разварился, был не самым крепким выражением. Старухи скрылись за своими заборчиками, а я, как зачарованная, пошла за Чесем.

В сарае визжала свинья, нарубленные дрова валялись посреди двора вместе с топором, воткнутым в одно из поленьев, в клетках с проволочными сетками сидели кролики. Чесь поставил короб и лукошко на крыльцо и принялся за работу. Видно было, что в лесу он здорово устал: ведро болталось у него в колодце и билось по стенкам, когда он тащил его наверх, щепки не разгорались под котлом, а ко всему этому свинья так взялась реветь, почуяв хозяина, что Чесь подошел к сараю, изо всех сил ударил ногой по двери и выругался.

— Давайте я вам буду помогать,— предложила я,— вы только скажите, что делать.

Чесь поглядел на меня с удивлением, будто до этого не видел, и пошел открывать замок на двери дома.

— Заходи,— сказал он.— Немного подожди, я скоро.

— Я могу травы кроликам нарвать или грибы почистить.

— Нет-нет,— покачал он головой,— ты гостья, а это все дела хозяина.

И пан Адам говорил, «Гость в дом — бог в дом».

Свинья умолкла, кролики, шевеля носами, жевали в своих клетках траву, грибы на железных листах втягивали в себя жар разбросанных по земле углей от костра, а мы с Чесем сидели в комнате с открытым окном и пили горячий напиток — то ли компот, то ли ягодный чай.

— Старухи тебе не компания,— говорил Чесь,— почему ты к ним ходишь? В лагере много детей, они есть твоя компания.

Я не могла ему сказать, что старухи и он тоже очень хорошая компания. Особенно, когда к тебе проявляют такой интерес. Прием, какой он мне оказал, требовал особого, светского разговора, и я спросила, почему у них с Вандой нет детей.

— Будут,— вздохнул Чесь,— мы поженились недавно, еще полгода нет.

Какая все-таки эта повариха Зофийка злая. Чего только не наговорила про Чеся: и лодырь он, и по шинкарям бегает, как суховольский паныч, и женился он на Ванде из-за трех коров. А коровы у них ни одной, только свинья и кролики.

— Как дети будут,— сказал вдруг Чесь,— так я возьму веревку, пойду в лес и буду искать сук покрепче.

Он шутил, но это была бессовестная шутка.

— Ванда будет плакать,— сказала я с упреком,— и дети будут сиротами.

— Ванда найдет себе другого,— он улыбался, этот разговор был ему зачем-то нужен.— Ванда красавица. Одна такая на все воеводство.

— А пани Тереза была красивая?

— Ого! — удивился Чесь.— Ты знаешь больше, чем надо. Пани Тереза была красивая своим богатством.

Неужели есть такая красота? Но как спросить об этом, я не знала.

— Наверное, у нее было сто коров, и она была красивая своими коровами?

Чесь смеялся.

— Наши паненки не такие веселые, как ты. Может быть, ты знаешь, скажи тогда, зачем Ванда выходила замуж, если ее целый день нет дома?

— Она ведь на работе!

— А дома разве нет работы? Дома работы — с утра и до вечера и еще останется.

— Дома другая работа.

— Чем же другая? Она там моет посуду, полы, а дома тоже это мыть надо.

Не смогла я ему объяснить, чем та работа отличается от домашней. К тому же видела я, как мотался он между колодцем, костром и клетками с кроликами. Не побежал к шинкарям, а все сделал и меня напоил черничным чаем. Надо было его успокоить.

— Надо подождать,— сказала я,— родятся дети, вырастут и будут помогать.

— Ты так думаешь? — Он глядел на меня и уже не смеялся, глаза были грустные, а губы от черничного чая синие.— Значит, не надо искать сук, а надо терпеть?

— Да,— подтвердила я,— потому что Ванда никогда не найдет себе такого другого. Вы тоже, Чесь, один такой красивый на все воеводство Правда!

11

Доброе слово, кем бы оно ни было сказано, взрослым или ребенком,— высшая радость жизни. Чесь, видимо, рассказал Ванде о нашем разговоре, и она стала улыбаться мне, однажды подошла и сунула мне в карман брошку — эмалевого петушка с разноцветными перьями. Стояли жаркие дни, я пристегнула его к белой майке и горько переживала потом, уже дома, когда петушок, вместе с майкой попал в выварку, облез, погнулся к кончился.

Мама вместе с другими матерями приехала в лагерь в родительский день. Тогда такой день назывался «днем свидания», и мы к нему готовились. Это был и день премьеры «Маленького Мука». На репетиции я не ходила, как там шли дела у Регины и Юзика, не интересовалась. Кроме пьесы готовился большой концерт, а я, видимо, из-за своих походов в деревню, осталась в стороне и от этого мероприятия и теперь со страхом думала, что мама всю эту мою пассивность не одобрит. Я даже знала, какими словами она это выскажет: «Что же это такое? Дети поют, танцуют, играют в пьесах, а тебе ничего не надо? Ты что, стеснялась или боялась? Почему не подошла к воспитательнице и не сказала: я не обсевок в поле, я тоже могу и танцевать и читать стихи». Надо было срочно отвести от себя этот удар, и я решила сочинить стихотворение и выступить с ним. Самое легкое сочинение могло быть про лагерь: день за днем, мы здесь весело живем, в речке купаемся, на лошадях катаемся. Но это и без стихотворения все знают. Надо было сочинить про что-нибудь такое, про что никто не догадывается. Но вот про что? Озарило ночью, проснулась и стала складывать стихи про Ванду и Чеся.

Жила молодая пани

С большими голубыми глазами.

Очень были красивая, ну, прямо,

                                         красивей всех.

Однажды пошла за грибами

И встретился ей навстречу

Красивый и очень добрый

Охотник по имени Чесь.

За давностью лет стихотворение забылось, кроме еще двух строк:

Сначала родила ему мальчика,

А а следующий раз еще двух.