Токсичная невестка - Соня Дивицкая

– О-о-о! Это был такой культурный, интеллигентный человек!.. – рассказывала она Антону. – Со всеми уважительно! Ни слова матом! За всю войну ни слова матом! Это надо понимать. И все солдаты у него по струнке, и в батальоне к девчонкам никогда никто не приставал. Если кто-то чужой, из новеньких, наглел, я только крикну: «Стой! Сейчас все комбату расскажу!» – и он по стойке смирно сразу.

«Как отец, – она все время это повторяла, – он, правда, был нам как отец». Марь Иванна была уверена, что этого комбата ей судьба прислала вместо родного, расстрелянного отца.

Комбат был евреем, в данном случае это имеет значение, евреи у нас, как считается, самые умные. Комбат у Марь Иванны был очень умный, он умел выполнять военные приказы и при этом не подставлять напрасно своих солдат под пули. «Бабы новых нарожают» не про него, наоборот, он учил молодежь не высовываться, героизм не проявлять, и считал, что напрасные потери не помогают выполнять военные задачи, а наоборот. Точнее, нет… он не считал, он это видел, на Волховском фронте, куда батальон перекинули остановить наступление фашистских танков.

Танки не спешили, несколько месяцев немцы стояли на высоте, которую ежедневно штурмовала наша пехота. Что значит штурмовала… Солдаты приезжали, выходили в поле, пешком, с ружьем, под пулеметы, и через несколько метров их убивали. «Враг удерживал высоту», – так об этом писали в советских учебниках.

– Ну, и держали бы они ее дальше! – ругалась наша боевая Марь Иванна. – За каким чертом она нам сдалась, эта высота?!

Так говорил комбат, она его слова нам повторила, сама сообразить, что нужно или не нужно на войне, юная девочка не могла.

У немцев было все – и дислокация, и артиллерия, и укрепление, и пулеметы работали бесперебойно. Русские солдаты шли прямо под пули несколько месяцев подряд без всякого прикрытия. Когда наша боевая старушка огляделась, ей стало страшно. Все поле, белое снежное поле, было усыпано трупами, мертвых солдат было столько под той высотой, что они не лежали, а стояли в снегу.

Не бойтесь… У нас история не про войну, я просто хочу вам сказать, что все мы тут сейчас собрались, пописываем книжечки, почитываем для души, не потому что мы такие хорошие, а по счастливой случайности. Смешно и глупо после этого белого поля из трупов ругаться из-за открытого тюбика зубной пасты. Это сейчас кажется, что мы тут все непонятые, недооцененные звезды, интересные личности, центры вселенной, наши проблемы уникальны, никто!.. никто до нас так не страдал… А всего каких-то тридцать, сорок и, тем более, сто лет назад про нас никто не слышал, и не было даже в проекте ни нас, ни нашей свекрови, ни нашей невестки, и все прекрасно без нас обходились.

Мы все счастливчики! – вот вам моя благая весть, ради этого я и затеяла второй том своей глупенькой книжки, чтобы всех успокоить и обрадовать. Нам всем ужасно повезло. Мы, в принципе, могли и не родиться. Мы все тут с вами – чистая случайность, жуткое везение. Вот попади снаряд, к примеру, в ту зенитку, у которой стояла наша Марь Иванна – и чао, разговаривать не о чем.

Слава Богу, в батальоне у комбата потери были минимальными, он почти всех своих сберег, хотя, конечно, на войне не лезть под пули не получалось.

Артиллерию под немецкие танки прислали тоже без прикрытия, прикрывать их уже было некому. Командира у орудия убило, на замену встал молодой лейтенант, а наша Марь Иванна кинулась носить ему снаряды, под огнем ей пришлось побегать. Я рассказывала, что этот лейтенант у орудия и был наш дед, тот самый Миша Зильберштейн, отец Роз Михалны, его полюбила наша Марь Иванна. «Медаль за отвагу» и ребенок – вот такие были у нее военные трофеи. Весной сорок пятого они вдвоем нарисовались у калитки Зеленого домика.

Я не могу представить этот бой, который свел их вместе, и слава богу, я ненавижу реставрации, ад реставрировать страшно, и потом у нас история не про войну, а про семейные разборки. Но я прекрасно вижу эту сцену на пороге Зеленого домика.

Приходит девочка с войны, живая и здоровая, строгая тетя дверь открывает, глядит на шинель, на живот, на морячка, который тут же рядом у калитки, здоровается, улыбнулся… И тетенька ему такая:

– Простите, Михаил, у нас тут тесно. У вас семья, ребенок… Поезжайте, вас там ждут. А мы уж сами как-нибудь…

И он такой, поцеловал свою старушку боевую, тогда ей шел двадцать первый год, не забывайте, только двадцать первый, и говорит:

– Пиши.

Она на тетку покосилась и побежала провожать его на поезд. Мне почему-то кажется, что я их видела на нашей улице, где тротуаров до сих пор не положили, я вижу в нашей черной вековой пыли следы его сапог, они ведут по направлению к вокзалу от Зеленого домика. Дед Михаил уезжал обратно в Питер, в часть.

Марь Иванна хотела взять у тетеньки чего-нибудь в дорогу для него перекусить, ведь неизвестно, сколько ждать состав, и как они вообще ходили в сорок пятом, поезда, возможно, до Москвы, несчастные пятьсот километров, он ехал целую неделю. Но взять в дорогу было нечего, у нас был голод в городке после войны, в буфете на станции в алюминиевый чайник наливали пустой кипяток, погреться.

К сожалению, молодых фото у Марь Иванны почти не осталось. Мы запомнили ее уже бабулькой, толстухой в стиле Фрекен Бок, задиристая тетка с плюшками – такой ее все знают. Но я ее отлично вижу той весной сорок пятого года, рядом с морячком у нашего вокзала, построенного еще до революции по австрийскому проекту, на солнечном перроне в расстегнутой шинели, с короткой стрижкой, с грустными глазами, таких грустных глаз не бывает у девочек, которые играют в куклы.

В общем, уехал он, но не с концами. Комбат… Он ведь действительно был как отец, комбат их собирал два раза в год, на День Победы у себя в Москве и в Питере на снятие блокады. Тогда еще не было никаких государственных парадов, и ветераны не были ветеранами, все были молодые и веселые, они вообще не собирались ни на какой парад, им нравилось гулять по ресторанам, комбат водил их в «Прагу» на Арбат.

Вскоре наша старушка поступила в МГУ, ее отец и дядя учились в МГУ, и Марь Иванна тоже переехала в Москву, конечно же, и там она встречалась с дедом, то есть со своим морячком. Он был женат, родил вторую дочку, а наша Марь Иванна нет, ни за кого не собралась, хотя вокруг было много интересных парней.

– Замуж – хлопотное дело, – повторяла она вслед за своей незамужней теткой и ждала.

Ждала?.. Или просто жила своей жизнью? Какая разница, главное, что через десять лет он к ней приехал. Да, морячок приехал к нашей Марь Иванне, они поженились и стали жить в Зеленом домике, как будто так всегда и было.

Правда, все это случилось давно, в прошлом веке, такие истории сегодня смотрятся не совсем реально, как древнегреческие трагедии. В любовь сегодня верят только истерички, но истеричная любовь совсем не то, о чем я хочу сказать. Этих нервных я знаю, они имеют обыкновение повиснуть на брючине и визжать на всю ивановскую, что у них любовь и бешеная страсть, «один лишь раз сады цветут…» В современном мире женского счастья нет, потому что женщины сегодня стали умными, а для счастья, для счастья с мужчиной нужно быть… нет, не дурой, нужно быть легкой.

– Однова живем! – так говорила наша боевая Марь Иванна. – Пришел он пьяный, весь в помаде? Не было его три дня? А ты молчи и улыбайся! – так она шутила на нашей свадьбе.

Мир нашей старухи был прост, ей все там было ясно. Муж – чтоб любить. Дети – в угол. Пирожков – так ведро. Сталин – убийца отца.