Онесто - Франческо Видотто

На одном листке было написано только:

«Сегодня дантист вырвал мне последний зуб».

– И что, вот это считается чудом света? – Я показал на листок пальцем.

– Что?

– Вот это вот.

Он взял со стола лист с одинокой записью, пробежал глазами и вернул его мне.

– Ну а как же! – воскликнул он. – А если вы сомневаетесь, то ясно, что зубы у вас никогда не болели. – И его усы и борода растянулись в довольной ухмылке.

– Смотрите, какой я был радостный! – сказал он, протягивая мне фотографию, хранившуюся среди заметок.

На ней он сидел в зубоврачебном кресле: на голове шляпа, рот растянут до ушей в счастливой беззубой улыбке.

– Это сам дантист снял в честь такого случая. На память.

Почти не дав мне времени толком рассмотреть снимок, он убрал его в сторону и взял в руки небольшую черную папку, все уголки которой были загнуты вверх: похоже, они когда-то отсырели, а затем, высохнув, покоробились.

– А, вот она, наконец-то.

И он вручил ее мне.

Поверх обложки была приклеена полоска бумаги с двумя словами прописью:

Прерванная переписка

Внутри лежала перетянутая резинкой увесистая связка писем – все с марками и почтовыми штемпелями, как полагается, и адресом, написанным неуверенным, но грамотным почерком.

– Эту этикетку прилепил почтальон, – сообщил мне Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, размачивая в вине еще один кусочек черствого хлеба. – Сказал, что они возвращаются к нему, так что в конце концов он взял и все их запихнул сюда внутрь. Он берег их как зеницу ока. Время от времени мы читали их вместе: он и я. Сидя вот за этим самым столом. Он был моим близким и хорошим другом.

– Кто?

– Почтальон. Потом однажды его отсюда перевели, и он оставил их мне. Все вот эти письма.

– А кто их написал? – спросил я.

– Онесто. Их написал Онесто, – отвечал Гвидо Контин по прозвищу Коньяк.

– А для кого они предназначались? Для его брата? – рискнул предположить я.

Он отрицательно помотал головой.

– Для Челесте? – снова спросил я, уже собираясь снять с пачки резинку.

– Нет.

– Так кому он тогда писал?

– Горам. Онесто писал горам. Только с ними он мог поделиться тем, что было у него на сердце.

Четыре

– Они здесь по порядку, – сообщил Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, указывая на связку пальцем.

Я смотрел на письма. На все эти конверты, сложенные один за другим, аккуратно распечатанные и пожелтевшие от времени.

Это было будто заглянуть непосредственно в прошлое. В конце концов, письмо – это та же фотография, только оно никогда не выцветает.

Осторожно, чтобы их не помять, я снял резинку и взял конверт, лежавший поверх всех остальных.

«Пику Роды» – было написано в верхнем правом углу. Только это.

Я поднял глаза.

Та самая вершина, которую я, сколько себя помню, вижу из окна столовой. Та, на которую каждое утро мы смотрели вместе с дедушкой.

Здесь, наверху, горы – это молчаливые спутницы жизни.

Врезаясь в небо пиками, они побеждают время.

Они напоминают тебе, что в жизни есть нечто непреходящее, так что ты смотришь на них и чувствуешь, как твой дух крепнет.

Я вытащил из конверта листок и начал читать его с первой строчки – прямо там, на старом заброшенном полустанке.

Мне было до смерти любопытно.

Слова на кадоринском диалекте[4] бежали одно за другим.

Я положил листок на стол и, приблизив к нему лицо, стал пристально его изучать.

Тогда Гвидо Контин по прозвищу Коньяк наклонился вперед и осторожно взял меня за плечо.

Я почувствовал его железные пальцы и мертвую хватку.

– Вы не могли бы читать вслух? – попросил он, глядя на меня своими добрыми глазами, а потом снова откинулся на спинку стула, вынул изо рта челюсть, завернул ее в платок, посмотрел на меня и улыбнулся – бородой и губами, но уже без зубов.

Дорогой Пик Роды,

я появился среди этих высоких гор с сунутым мне за пояс конвертом, на манер почтовой посылки.

Ты оказался первой горой, которую я увидел в жизни.

Мне еще не было и пяти лет.

Привез меня человек, которого я тогда называл «папа».

Я прибыл сюда из города, и наше путешествие длилось так долго, что, когда я закрываю глаза, мне кажется, что оно все еще не закончилось.

Мы приехали сюда на поезде. Точнее, на целых трех.

Три поезда, один за другим – в каждом следующем вагоны становились все меньше, а сиденья все неудобнее.

Последний поезд тянул паровоз, выпускавший клубы черного дыма, так что если ты высовывался из окна посмотреть, то возвращался на место чумазый, как трубочист.

При второй пересадке нам пришлось почти целый день прождать на вокзальном перроне.

Человек, которого я называл папой, расхаживал по нему взад и вперед с чемоданом, набитым моей одеждой.

Он то ставил его на землю, то вновь поднимал, и внезапно, не выдержав тряски, одна из застежек с сухим щелчком отлетела, и в считаные секунды мои штанишки и рубашонки очутились на рельсах.

Тогда он, прямо посреди перрона, уселся на чемодан сверху, придавив его всем своим весом, и ухитрился вставить вторую, еще рабочую петлю в защелку, пыхтя при этом, как раненый буйвол.

Я же думал лишь о женщине, которую называл мамой.

О том, что она заболела.

Однажды утром, за несколько дней до нашего отъезда, она вдруг рухнула на пол, распростершись плашмя на кухне.

Готовила завтрак и упала в обморок.

Появился доктор, помог ей лечь в кровать, послушал сердце и сказал, что ей следует отдыхать и как можно меньше двигаться.

Я стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на нее в ужасе, ведь мама у человека только одна – или, по крайней мере, я так думал.

Под глазами у нее были большие темные круги, а сами глаза были грустными.

Она протянула мне руку.

Я подошел к кровати.

Улыбнувшись, она погладила меня по щеке и, с трудом приподнявшись над подушками, поцеловала.

Лицо у нее было горячим и влажным.

Не прошло и недели, как человек, которого я называл папой, сказал мне: «Собирайся, нам нужно ехать».

Он вошел в комнату в тот момент, когда я сидел на кровати и готовился надеть носок.

В руках он держал потертый кожаный чемодан выше меня ростом.

– Ты готов?

– Куда мы едем? – спросил я.