Онесто - Франческо Видотто

– А мама?

– Она пока не может, ей надо набраться сил.

Он был крайне скуп на слова.

– А куда мы едем в путешествие?

– В одно прекрасное место.

– Я могу на прощание увидеться с мамой?

– Не надо ее беспокоить. Она сейчас спит. Увидишься с ней, когда вернешься.

Я искал, нет ли в его голосе следов обмана.

Но не нашел. Взрослые отлично умеют врать.

Мы отправились в путь, и я с трудом поспевал за ним следом в кожаных ботинках на два размера больше моего. Это были ботинки соседа.

Они ему были уже не нужны, потому что подметки у них все стерлись, а когда шел дождь, в них хлюпала вода.

И поэтому ему пришла в голову удачная мысль продать их нам за бесценок, ведь гораздо лучше, когда ноги мокрые у меня, а не у него.

Так я и попал на первый вокзал на нашем пути, ковыляя за стремительно шагавшим папой и с сердцем, наполненным больше страхами, чем мечтами о путешествии.

До этого дня я еще никогда не ездил на поезде.

Господи Иисусе, как же шустро он мчался.

Мы ехали по сельской местности, и мир за окном стремительно уносился прочь: деревья, широко простирающиеся поля, дома и цвета смешивались в одно бесформенное целое.

Потом он затормозил. Двери открылись, закрылись, и он снова помчался.

Спустя почти два дня и три разных поезда я увидел горы – впервые за всю свою детскую жизнь.

Я прилип к окну, глядя сквозь стекло на высокие вершины.

– Они белые, – сказал я человеку, которого называл папой.

Наконец мы приехали.

Последний поезд оставил нас на крошечном полустанке, бывшем даже меньше комнатки, где я спал.

Я задрал голову.

Везде, куда хватало глаз, были луга, леса и снова горы.

Человек, которого я называл папой, взялся за ручку чемодана и зашагал, а я засеменил за ним следом.

Все дороги поднимались исключительно в гору.

Так мы дошли до центральной площади маленькой деревушки Пьеве-ди-Кадоре.

Мы огляделись по сторонам: здесь была колокольня, перекресток, где сходились три дороги, и бар.

Он прочел табличку, закрепленную на фасаде одного из домов, и мы снова устремились вверх.

Время от времени я замедлял шаг, чтобы перевести дыхание, но он шагал, не обращая на меня внимания, влекомый своей целью.

Он ненадолго остановился лишь для того, чтобы спросить дорогу у какой-то женщины, несшей на спине высокую плетеную корзину с дровами.

Она вытянула палец вверх, указав направление по улице Сопраколле[5].

Человек, которого я называл папой, старательно последовал направлению пальца, и мы подошли к началу улицы.

И вот там-то он наконец поставил чемодан на землю.

Вытащив из кармана конверт, он сложил его пополам и сунул мне за пояс штанов, так что половина его торчала снаружи. Затем присел на корточки и показал мне на стоящий неподалеку дом.

Он был не очень большим, сложенным из дерева и булыжников, и с сенником на чердаке.

– Иди постучись в эту дверь, – сказал он мне.

– А ты?

– Я сейчас приду. Ты иди пока постучи, – успокоил он. – Возьми чемодан и иди.

Я послушно кивнул.

Он одернул на мне рубашку, стараясь не встречаться со мной глазами, и потом сделал то, чего не делал никогда в жизни: поцеловал меня в щеку.

– Иди постучись в эту дверь. Ты понял? Вон ту, смотри. Видишь?

– Да.

– Ну иди. Я сейчас приду.

Я с трудом поднял чемодан, скрючившись на сторону, чтобы уравновесить его тяжесть, и, шатаясь, сделал несколько коротких шажков.

Потом обернулся.

– Иди! – Он изобразил это слово губами и жестом.

Через несколько шагов я снова обернулся.

Он стоял, спрятавшись за дерево. И подсматривал за мной.

Встретив мой взгляд, он сердито повторил свой жест.

Когда я подошел к дому, то опустил чемодан на землю.

Потом тихонько постучал. Мне никто не ответил.

Я хотел было уйти и вернуться к человеку, которого называл папой, но, когда я обернулся, его больше не было видно.

Как раз в это мгновение кто-то стал открывать дверь изнутри.

Я услышал, как с металлическим лязгом щелкнул замок и скрипнули дверные петли.

На меня пахну́ло запахом чужого дома, чужой семьи.

Дверь отворилась – это было, как если бы я увидел себя в зеркале, только это зеркало было говорящим.

Мальчик, похожий на меня как две капли воды, смотрел на меня как зачарованный.

На нем были рваные штаны и грязная майка, а сам он был костлявым и тощим, с худым осунувшимся лицом, но во всем остальном мы с ним были неотличимы.

Он разглядывал меня большими любопытными глазами.

Мы так и продолжали стоять лицом к лицу – два одинаковых, незнакомых друг с другом мальчика, – пока он наконец не сказал:

– Меня зовут Санто, а тебя? Тоже?

Из темноты комнаты выглянула женщина с собранными в узел волосами и в светлом фартуке поверх черного платья.

– Кто там пришел? – спросила она, подходя ближе.

Мальчик, стоящий напротив меня, обернулся.

– Не знаю, мама.

Сделав еще пару шагов навстречу, женщина увидела меня, замершего на пороге с чемоданом в руках и конвертом, сунутым за пояс штанов.

Глаза у нее расширились, рот раскрылся от изумления.

И она приложила ладонь к щеке.

– Онесто, – произнесла она и упала в обморок.

Пять

Я смотрел на Гвидо Контина по прозвищу Коньяк, который кивал и улыбался.

– Они были близнецы, понимаешь? Близнецы. Совершенно одинаковые, и даже не знали, что они братья.

Он довольно потирал руки.

– Ну, читай, читай дальше, – поторопил меня он. – А я буду слушать.

Он все кивал и улыбался, и его белая борода веером лежала на клетчатой фланели рубашки.

Я взял следующее письмо и прежде, чем положить на стол прочитанное, взглянул на адрес:

«Вершине Кри́дола» – гласила надпись на конверте.

Мне захотелось встать из-за стола, выйти из старой железнодорожной будки и, подняв голову, устремить взгляд на запад. Вот она, вон там.

Хрупкая изящная макушка, парящая над всей долиной Кадоре.

Ее острые каменные зубцы поднимались, доставая до самого неба, будто увлекаемые таинственной силой, бросающей вызов земному притяжению и его преодолевающей.

Каждый из них – в состоянии зыбкого равновесия, потому что это и есть удел красоты.

На мгновение я представил себе, как Онесто и гора пристально смотрят друг на друга понимающим взглядом, потом ручка касается листа и одно за другим на нем появляются слова.