Онесто - Франческо Видотто

Дорогая Кридола,

мы с моим братом Санто познакомились в твоем присутствии, под твоим незыблемым взглядом, и сразу же друг другу понравились. Мы отлично поладили, идеально подойдя один другому, как картошка к сыру.

То же, что говорил он, думал и я сам, и всего через несколько дней он уже стал тем лучшим другом, которого у меня никогда не было.

На наш восьмой день рождения мама подарила нам ослика.

По правде говоря, у него был хозяин, которого звали Ори.

Время от времени он покидал Кадоре, спускаясь вниз к городам, расположенным на равнине, с тележкой, доверху наполненной поделками из дерева, и не возвращался, пока не распродавал их все до единой.

Это могло занять у него долгое время, даже месяц, и поскольку он жил рядом с нами, он попросил у мамы ухаживать за осликом во время своего отсутствия.

По возвращении он обещал отблагодарить нас, словесно или чем-то посущественнее, потому что осел – это скотина, которой летом самое место на лужайке, а зимой – в тарелке.

Мы назвали его Бруно[6] из-за его темно-рыжей шерсти.

Бруно на самом деле был ослицей, да еще и с отвратительным характером.

Если ты приносил ей яблоко или пучок сочной травы, она шла тебе навстречу, вытянув шею и радостно скаля все зубы, если же нет, прижимала уши назад, и тогда стоило держаться от нее подальше.

В тот день мы с Санто все утро провели, кося траву на большом лугу чуть выше кладбища Поццале, в то время как Бруно мирно паслась неподалеку.

Это было способом подзаработать, выручив за свой труд несколько лир. Руки у нас ныли от непрестанного движения косой туда-сюда.

Скошенные высокие стебли травы при каждом взмахе лезвия падали и расстилались широким полумесяцем, источая аромат. Металл шелестел при соприкосновении с травой, отмеряя наш ритм, всегда ровный и одинаковый.

Мы трудились в поте лица, прерываясь лишь для того, чтобы пройтись точилом по лезвию. Начав на рассвете, мы все косили и косили, ни на миг не давая себе передышки.

Дойдя до дороги, мы остановились, чтобы оглядеть покос.

Мы стояли – двое мальчишек, почти еще дети – на грунтовке под слепящим солнцем, опираясь на косовища.

Санто отер пот со лба. Затем показал на луг и обнял меня за плечи.

– Здорово мы потрудились.

Я кивнул.

– Ты как, устал?

Руки у меня занемели настолько, что я их почти не чувствовал.

– Нет, – отозвался я.

Пока мы так стояли, на дороге появилась наша учительница Аньезе в длинном черном платье, с гладко зачесанными волосами и со своей собачкой по кличке Бри́чола[7], которая труси́ла у нее под ногами.

Увидев нас, она остановилась.

Ей не очень-то нравилось, что мы иногда прогуливаем школу из-за сенокоса, и поэтому при каждом удобном случае она набрасывалась на нас с упреками.

Мы с Санто слушали ее отповедь молча, ведь когда ты ребенок, ты не можешь отвечать взрослым.

Тем временем собачонка Аньезе остервенело набросилась на наши лодыжки.

Она без конца атаковала наши ботинки и носки, впивалась в них своими острыми зубенками, тянула их и трепала, ухитрившись пару раз прокусить до самой ноги.

Санто старался отпихнуть ее подальше, не причиняя ей вреда, чтобы не привести в еще большее раздражение синьору учительницу, которая смотрела на эту шавку полными умиления глазами.

– Не волнуйся. Она просто так играет, – говорила она моему брату, и каждый раз, когда он пытался сбросить со своей ноги неугомонную зверюгу, она повторяла:

– Не волнуйся. Она просто так играет.

Наконец внимание собачонки отвлеклось на что-то более интересное, чем наши ноги, и в то время, как учительница Аньезе выясняла у нас, одобряет ли наша мама то, что вместо школы мы проводим время в полях, Бричола на полной скорости устремилась к Бруно и принялась вытворять с ослицей то же, что только что делала с Санто.

Она крутилась у нее под ногами, неутомимо гавкала и донимала ее всеми возможными способами.

Пока мы с братом стояли, опустив глаза в землю и выслушивая нотацию, мы внезапно услышали глухой шлепок и затем жалобный визг.

Мы обернулись как раз вовремя, чтобы краешком глаза заметить взметнувшийся в воздух комок шерсти: это была Бричола, отлетевшая к росшим неподалеку елям.

Бруно наподдала ей так энергично, что зашвырнула прямо в лес.

Аньезе резко умолкла, побледнела и, приподняв юбку, устремилась по свежескошенной траве на поиски своей любимицы.

– Бричола, Бричола, – взывала она.

Ну а Санто: «Не волнуйтесь, синьора учительница, Бруно просто так играет».

Шесть

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк покатился со смеху, держась за живот.

Я оторвался от чтения и взглянул на него.

Глаза у него были зажмурены, рот разинут, обутые в ботинки ноги от смеха отчаянно топотали по полу – даже просто смотреть на него было уже удовольствием.

– Давай, давай, продолжай, – поторопил он меня, побудительно махнув рукой.

Следующее письмо было адресовано горе Рите.

Милая Рите,

осень и зима были периодами, когда еды и света вечно не хватало.

Уж ты-то хорошо это знаешь, потому что именно у твоего подножия и протекала незатейливая жизнь обитателей гор.

Все эти месяцы было дьявольски холодно.

Утром, когда мы поднимались с кровати, то видели, что наше дыхание успело превратиться в лед, намерзший на оконных стеклах, и, чтобы выглянуть наружу, нужно было его соскрести.

Время от времени Санто выходил из дома раздобыть нам провизии, чтобы мы не сидели голодными, – он устремлялся за ней рысцой.

Он отправлялся в Дамо́с по старой тропинке, которая спускается до Тай-ди-Кадоре, а потом оттуда углубляется в лес.

Оказавшись на месте, он забирался на огород Фульвио Да Дамо́с – местного жителя, фамилия которого, как нарочно, совпадала с названием деревни.

У себя на огороде он выращивал белокочанную капусту.

Этот самый Фульвио был убежден, что его кочаны – лучшие на всей горе, и вот мой брат таскал их у него по одному.

Он завязывал кочан в тряпицу, узел вскидывал за спину и мчался домой так, что пятки сверкали.

Кочаны он выбирал самые белые и хрустящие – такие, чтобы нам хватило на пару дней.

По правде говоря, я не знаю, можно ли было назвать моего брата вором, потому что, когда ты голодаешь, украсть поесть – это, вероятно, почти что твой долг.

Но вот что можно сказать наверняка – это что Фульвио Да Дамос совсем так не думал.