Онесто - Франческо Видотто

Он заметил еще один листок, прикрепленный под своим, и, настороженно оглядываясь по сторонам, направился к забору.

Подойдя к нужной штакетине, он сорвал новый листок и прочел мои слова.

Затем оглядел свой драгоценный огород со всеми этими овощами, о которых он так тщательно заботился, снова перевел взгляд на листок и потом опять посмотрел на огород.

Наконец он швырнул белый тетрадный лист на землю и принялся его топтать.

Потом подобрал, яростно скомкал и опять подбросил ногой в воздух.

Ругаясь на чем свет стоит, он сердито пинал траву, забор и все, что попадалось под ноги.

– Папа, что случилось? – обеспокоенно крикнул с крыльца его сын.

Но он будто даже и не слышал. Казалось, он совсем ополоумел.

Он вопил и ругался, потрясая поднятыми к небу кулаками, и все не мог остановиться.

В конце концов он зашел в дом и, закрывая за собой дверь, шваркнул ею что было силы.

Вскоре из дома вышла его дочь – девочка приблизительно нашего возраста.

Она осмотрелась по сторонам, пытаясь понять причину всего этого переполоха, и увидела мой листок, валяющийся скомканным на траве; подойдя, она подняла его и тоже прочитала.

Затем в свою очередь окинула взглядом их идеально ухоженный огород, но вместо того, чтобы разозлиться, она вдруг расхохоталась.

– Да что ты там такое написал? – прошептал мне Санто, больно ткнув меня локтем прямо под ребра.

Я тоже прыснул так, что чуть не задохнулся от смеха.

– Я там написал… – пытался выговорить я.

– Ну что, что?

Я набрал воздуха в легкие, чтобы перевести дыхание.

– Я написал… – повторил я:

«На этом огороде есть два отравленных кочана».

– Вот что я написал.

И мой брат расхохотался еще пуще дочки Фульвио Да Дамоса – так, что она нас услышала.

И пока я умолял его замолчать, она незаметно подошла к нам и внезапно выглянула из-за дерева, за которым мы прятались.

– Так это вы? – спросила она.

Она посмотрела на Санто, потом на меня, потом снова на Санто.

– Вы же совсем одинаковые, – проговорила она.

– Ну не так уж и совсем, – отвечал ей мой брат. – Меня зовут Санто, а его – Онесто.

Я смотрел во все глаза на эту девочку в голубом платье.

У нее были совершенно растрепанные темно-каштановые волосы, падавшие чуть ниже плеч.

Она улыбалась – и губами, и глазами, – и у нее был прелестный точеный носик. И еще она была худенькой.

На ногах у нее были толстые шерстяные носки, втиснутые в сабо из грубой кожи на деревянной подошве.

– А тебя как зовут? – спросил Санто.

– Челе́сте[11].

– Как твое платье, – сказал я.

Она оглядела себя сверху вниз, потом снова подняла голову.

– Да, как мое платье.

Подхватив подол, она покачала им из стороны в сторону.

Я смотрел на нее как зачарованный.

Я не знал, что такое любовь, и все же в это мгновение я догадался: это когда сердце у тебя колотится, хоть ты и не бежал.

– Так это вы написали? – И она протянула руку с тетрадным листком, зажатым в ладони.

Мой брат помотал головой.

– Нет.

– Да, – сказал я, хотя почти не слышал вопроса.

В этот момент дверь дома снова отворилась и на улицу вышел парень чуть старше нас.

– Челесте! Челесте, ты где? – прокричал он.

– Это мой брат, Мансуэ́то[12], – сообщила она нам. – Я здесь, – отозвалась она, обращаясь к брату.

– Ты что? – прикрикнул на нее Санто. – Если он нас увидит, нам несдобровать.

– Да нет же. Мой брат похож на свое имя.

Мансуэто подошел к ней и увидел нас, притаившихся за деревом.

– Так это из-за вас так взбесился наш отец?

Мы с Санто молчали.

– Значит, это вы воровали наши кочаны? – настаивал он.

Мой брат опустил глаза, ведь признаться, что ты голодаешь, трудно не только взрослому, но и ребенку.

– Прости нас, – выговорил он вместо признания.

– А ну-ка живо, марш отсюда, – скомандовал он. – Если Фульвио вас увидит, это плохо кончится.

Взяв сестру за руку, он снова направился в сторону дома.

– Челесте, – позвал я.

Она обернулась, и Мансуэто остановился.

Я не мог сообразить, что сказать, и тогда я просто поднял руку и помахал ей на прощание.

– Марш. Бегом, – поторопил он нас. – Давайте отсюда.

На обратном пути я шагал молча, чувствуя себя счастливым: это было примерно, как когда ты просыпаешься утром и понимаешь, что тебе не надо идти в школу.

Где-то там, внутри моей детской груди я ощущал радость, которую не мог описать словами.

Санто тоже долго молчал, но потом, спустя добрых полчаса, заговорил.

– Классно ты придумал с этой запиской.

– Я знаю. – И я улыбнулся.

– А как тебе Челесте?

– Кто?

– Ну дочка Фульвио.

– А, да.

– Она такая красивая.

– Кто?

– Челесте. Ты что, совсем сдурел? Слушай, Онесто, ты должен мне помочь.

– В чем?

– Познакомиться с ней. Я хочу познакомиться с ней поближе.

Это было впервые за всю нашу совместную жизнь двух близнецов, когда Санто не понял, что творилось у меня на сердце.

Я немного помедлил, не зная, что ему ответить.

– Ладно, – проговорил я наконец. – Я тебе помогу. – И мы продолжили путь молча.

Семь

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк замер на месте, не раскрывая рта.

На этот раз он не смеялся. Взгляд его был устремлен куда-то очень далеко.

– Когда есть что-то, чем ты никак не можешь поделиться со своим братом, – сказал он, – тебе ничего не остается, как от этого отказаться.

Я сложил уже прочитанные письма стопкой, одно поверх другого, обращаясь с ними как можно бережнее, чтобы не помять, затем убрал их в сторону и взял в руки следующее.

Оно было адресовано горе Бьянка – большой вершине в конце горной цепи Мармароле, которая, прежде чем выветриться, рассыпавшись в песок, и превратиться сначала в горный луг, а затем в лес, взывает к небу в последнем каменном крике.

Мне ужасно хотелось продолжить чтение. Я взглянул на Гвидо Контина по прозвищу Коньяк.

Он спал.

Подруга моя Бьянка,

о том, что я оказался в Падуе, я узнал ночью.

Был канун Рождества, и все было покрыто снегом. Матерь Божья, сколько же было снега!

Я помню, что смотрел на тебя и, как ни старался, не мог разглядеть камня. Ты вся была будто покрыта толстым слоем ваты.

Впрочем, и здесь, в деревне, мы были под ним погребены.

Высокие белые стены