Онесто - Франческо Видотто

Затем мы отправлялись в церковь и сразу же после причастия выскакивали на улицу, чтобы снова крутить в воздухе деревянными зубчатыми колесиками.

Я всегда надеялся увидеть Челесте.

Она была для меня светом в окошке, сияя в моих мыслях, подобно летнему солнышку.

Тем не менее, когда мы ее встречали, я внимательно следил за тем, чтобы держаться от нее подальше, ведь иногда бывает так, что сердце говорит и без слов, и я боялся, что ее уши могут услышать безмолвный голос.

Она нравилась моему брату, и я даже думать не мог, что причиню ему боль – ему, которого один раз я уже потерял.

Но все же случалось, что она сама подходила ко мне, или клала руку мне на плечо, или же приближала свое лицо к моему, чтобы сказать мне что-нибудь на ухо.

Когда такое происходило, мысли у меня отчаянно метались.

Однако я прилагал все усилия, чтобы не встречаться с ней глазами.

Взгляды порой бывают красноречивее слов.

И поэтому я слушал ее, быстро ей отвечал и тут же отходил в сторону, не допуская между нами излишней доверительности. Давалось мне это нелегко.

Зато когда она была занята какими-то другими делами, вот тогда-то я замирал и втихомолку пожирал ее взглядом.

Я смотрел на ее губы, на нос, на ее руки и волосы.

Я смотрел на нее и мечтал.

И одной этой мечты мне уже было достаточно.

Оставшись как-то в своей комнате в одиночестве – в то утро Санто пошел в школу, а я нет, – я написал для нее записку и сунул себе в карман.

Я грезил о том, как однажды вручу ей этот листок, как она прочтет то, что на нем написано, а потом, быть может…

А потом ничего.

Ведь мечты прекрасны в любом случае, даже когда они остаются с открытым концом.

Наступила Страстная пятница.

В церкви было битком набито народу и стояла такая духота, что казалось, будто ты в хлеву.

Одни прихожане расположились на скамьях, другие стояли в центральном нефе, и все то садились, то поднимались, то снова садились, то вставали на колени.

Даже те, кто не смог найти себе места на скамьях, вставали на колени на холодный каменный пол, не боясь застудить их или ушибиться, потому что у людей в то время за душой не было ничего, кроме смирения.

Мы, дети, занимали последнюю скамью.

Джоаккино вошел первым, после него проскользнул Санто и, наконец, я.

Я уселся на самом краю скамейки, напыжившись, как индюк, и пошире расставив локти – так, чтобы никто не смог сесть со мной рядом.

Месса уже должна была вот-вот начаться, когда дверь с трудом распахнулась, еще сильнее сдавив толпу у входа, и внутрь вошли Челесте и Мансуэто.

Их родители, Фульвио и Ромильда Да Дамос, пришли раньше и уже сидели на первых скамьях.

Увидев нас, Челесте с братом решили остаться с нами.

– Здесь свободно? – спросила она, показывая на узкое место рядом со мной.

Молча кивнув, я вдруг понял, что старался занять побольше места специально ради нее.

Я не знал, придет она или нет, но надеялся. Что есть, то есть.

Мансуэто, державший в руках какой-то большой узел из холстины, остался стоять рядом с нами.

Санто при виде нее тут же толкнул меня локтем под ребра.

На его лице просияла радостная улыбка.

В это мгновение священник начал служить мессу и в церкви воцарилось полное молчание.

Только когда прихожане все вместе хором произносили слова молитвы, мы, ребята, могли немного поболтать: ведь когда ты ребенок, Слово Божие кажется тебе чем-то смертельно скучным.

Мой брат говорил с Джоаккино, а потом через мои колени наклонялся к Челесте и что-то шептал ей на ухо, сдерживая смешки.

В свою очередь она, чтобы ему ответить, слегка отодвигала меня, приобнимая за спину или прикасаясь к моему плечу или руке. Мелочи, ставшие для меня всем.

Мысли мои разбегались во все стороны, тогда как тело замерло – неподвижное, как увязший в клее воробей.

– Скажи своему брату вот что… а еще передай ему вот это…

Она приближала губы к моему уху и тихонько в него нашептывала.

Я кивал и передавал ее сообщение.

У меня перед глазами были ее руки, опирающиеся на спинку впереди стоящей скамьи – рядом с моими.

Иногда их разделяло ничтожное расстояние.

И тогда я начинал потихоньку, по миллиметру, двигать мизинец в ее сторону – просто для того, чтобы до нее дотронуться.

Чтобы почувствовать прикосновение ее кожи к своей коже.

Одного этого было достаточно.

Санто, со своей стороны, то и дело к ней обращался, а она улыбалась, явно этим довольная, и это меня ранило.

– Давай поменяемся, – сказал я ей в один прекрасный момент, опустив взгляд и не сводя глаз с евангелия, лежавшего на подставке для коленопреклонения. – Садись на мое место, так вам будет удобнее разговаривать.

Потому что иногда, когда тебе больно, ты хочешь сделать себе еще больнее.

Челесте взглянула на меня, тогда как я по-прежнему сверлил глазами молитвенник.

– Нет, не нужно, – ответила она.

– Правда. Иди садись сюда, – упрямо повторил я, протаскивая ее перед собой.

Я взял ее руками за талию и, вжавшись в спинку скамьи, пропустил ее, усадив рядом с Санто.

– Так лучше? – спросил я у нее.

Она не ответила.

Зато Санто благодарно мне подмигнул и принялся болтать с ней с удвоенным пылом.

Месса длилась целую вечность.

Наконец священник воздел к небу хлеб и вино и превратил их в Тело и Кровь Христову.

Мальчик-служка два раза прозвонил в колокольчик, и все присутствующие заторопились к причастию.

Когда прихожане вернулись к своим местам – молитвенно сложив руки, опустив головы и устремившись мыслями к небу, – священник благословил их и отпустил с миром.

Вот тут-то и наступил момент, которого мы ждали.

Всей ватагой мы резво вскочили на ноги и, сунув руки в карманы курток и пальто, вытащили наши трещотки.

Те из нас, у кого ее не оказалось, схватили евангелие и лупили им по деревянным спинкам скамей, другие молотили по ним кулаками или топали ногами по полу.

Мы же в это время крутили в воздухе деревянными зубчатыми колесиками с искусно приделанной к ним дощечкой, которые устраивали поистине адский шум.

Когда я сунул руку в карман, то вместе с батолой я нащупал в нем весь измятый листок: это была записка, написанная мною для Челесте.

Сам не