Онесто - Франческо Видотто

Иногда люди совершают поступки, противоречащие здравому смыслу.

А Санто тем временем вытащил из своего кармана молоток.

– А он тебе зачем? – спросил я.

Челесте молча смотрела на него.

Он вновь запустил руку в карман и извлек оттуда пригоршню гвоздей, предназначавшихся для подков Бруно.

Пока другие ребята наполняли церковь оглушительным шумом и грохотом, как во время бомбежки, мой брат наклонился к впередистоящей скамье, где сидели муж с женой – оба в пальто, полы которых свисали ниже спинки.

Он приставил к полам гвозди и несколькими ударами молотка вогнал их в дерево, а затем сделал нам знак идти к выходу.

Ровно в это мгновение муж собрался встать, но прибитое гвоздями пальто удержало его на месте.

Он вновь попытался подняться со скамьи, сделав уже более резкое движение, и при этой второй энергичной попытке ткань не выдержала и с треском разорвалась, так что вместо пальто он вдруг оказался в коротком, до талии, казакине.

Увидев это, жена рванулась к нему, чтобы понять, что произошло.

Она хотела было вскочить, но ее резвый порыв был столь же стремительно прерван, и она запнулась за подставку для коленопреклонения.

Пытаясь удержаться на ногах, она вытянула вперед руки.

Она шарила ими в воздухе, ища на что опереться – плечо мужа, скамью, хоть что-нибудь, – но так ничего и не нашла и наконец с диким грохотом рухнула, растянувшись на полу во весь рост.

В одно мгновение вся церковь умолкла.

– Мария, – жалобно произнес муж, спеша помочь жене подняться, и стоило ему над ней наклониться, как с него свалился берет, который он только что перед этим старательно водрузил на голову.

Мой брат прыснул, а затем и расхохотался во всю глотку.

У него больше не было сил терпеть.

С кошачьим проворством он схватил с пола берет и дал нам знак улепетывать, толкнув Челесте, которая стала падать прямо на меня.

Я еле-еле успел ее подхватить.

И при этом ее обнял.

– Чуть не упала, – выдохнула она, и мы посмотрели друг другу в глаза.

В моей руке был по-прежнему зажат листок с запиской, и та же самая рука оказалась сейчас поверх ее кармана.

Так что я, сам не знаю почему, разжал пальцы, позволив записке проскользнуть внутрь.

Может быть, я хотел, чтобы она обратила на меня внимание.

Есть вещи, которые трудно признать даже по прошествии многих лет.

Я тут же пожалел о том, что сделал. И попытался достать бумажку обратно, но было уже поздно.

Она уже встала на ноги и помчалась на улицу, и мы все вслед за ней, хохоча как умалишенные. За нами выбежал Мансуэто.

Мы стремглав слетели по церковной лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и, продолжая смеяться, понеслись в сторону фонтана Висса́.

Добежав до него, мы остановились перевести дыхание.

– Что это тебе вдруг в голову взбрело? – спросил я у брата.

После быстрого бега он тяжело дышал.

– Ну а это? – спросил я, стягивая с него берет, который был ему велик на добрых три размера.

– Он мне идет, правда ведь? – ответил он, выхватив его у меня из рук и вновь нацепляя на голову.

– Он слишком большой, – сказала Челесте. – Тебе придется его ушить.

– Лучше я подожду, все равно же голова потом вырастет, – заявил мой брат.

Мы оставались у фонтана, пока не увидели первых людей, возвращающихся с мессы.

Джоаккино откололся от нас почти сразу: он хотел оказаться дома прежде, чем вернется его мать. И поэтому, попрощавшись, он бегом припустил прочь.

– Нам тоже пора идти, Санто, – сказал я брату.

– Сейчас.

Он повернулся к Мансуэто и стал с ним прощаться.

– Скоро увидимся.

Тот кивнул и, окинув взглядом нас обоих, протянул нам узел, который все это время держал в руках.

– Что это? – спросил я.

Он помотал головой.

– Так, ерунда.

Я взял у него из рук узел, и он оказался увесистым.

Слегка раздвинув стянутые узлом края холста, я увидел два больших крепких кочана.

– Они не отравлены, – уточнил он.

И, пряча улыбку, опустил глаза.

– Что ж, нам тоже пора, – сказал он затем, посмотрев на сестру.

– Тогда пока, – попрощался я. – И спасибо за капусту.

Я половчее перехватил рукой узел, в который были завязаны кочаны, и пошел прочь.

Санто догнал меня почти сразу.

Мы успели пройти лишь несколько шагов, как я обернулся, чтобы еще раз помахать на прощание рукой.

Мансуэто и Челесте все также стояли там, где мы их оставили, только она шарила у себя по карманам.

Я увидел ее в тот самый момент, когда она вынимала из кармана мою записку.

Она оглядела смятый листок и, развернув, поднесла к глазам, чтобы прочитать.

Я зашагал быстрее.

Внезапно вся тяжесть двух здоровенных кочанов куда-то исчезла, как будто они превратились в пушинки.

Исчез шум шагов идущего рядом брата.

Даже улица, по которой мы шли, тоже исчезла вместе с кучкой домов и опушкой леса за ними.

Исчезло все.

Перед глазами у меня стояла Челесте с моей запиской в руках.

«Пусть она не прочитает. Пусть она не прочитает».

Твердил я мысленно.

«Пусть она не прочитает».

Всей душой я надеялся на то, что время вдруг остановится.

Что она ничего не скажет. Что ничего не сделает.

Руки у меня были сжаты в кулаки, и чем сильнее я надеялся, тем крепче я их сжимал.

Я был ужасно напуган и об этом ужасе не мог рассказать даже моему брату.

Который преспокойно шагал со мной рядом.

Он еще не знал, насколько я оказался глуп и гадок и способен причинить ему боль.

Я продолжал машинально идти в замершем времени этого странного вечера, как вдруг услышал за спиной легкие шаги Челесте. Она быстро нас догоняла.

«Не беги за нами, – мысленно взмолился я. – Не беги за нами».

Но она все же бежала.

Санто тоже ее услышал и, остановившись, обернулся.

Наконец она нас догнала.

Она стояла на дороге с раскрасневшимися щеками и такими глубокими глазами, что даже от одного взгляда на них мне становилось больно.

В крепко сжатом кулачке у нее пряталась моя записка.

Ее видел только я и больше никто.

Мое сердце бешено колотилось, и стук его отдавался у меня в глазах и ушах.

Она сделала еще один шажок и подошла вплотную к моему брату.

А потом встала на цыпочки и поцеловала его в щеку; целуя его, она закрыла глаза.

Я же, который, по идее, должен был испытать облегчение, ощутил вдруг