Онесто - Франческо Видотто

Затем она вернулась к фонтану, взяла Мансуэто за руку, и они зашагали вместе.

Лицо Санто все расплылось от счастья, потому что любовь, зарождаясь, обладает силой растягивать человеку губы в постоянной улыбке.

– Видел?

Я кивнул.

– Выходит, я ей нравлюсь?

Не произнося ни слова, я снова кивнул.

Я боялся, что голос меня выдаст.

Слегка приоткрытым ртом я незаметно сделал несколько глубоких вдохов, потом еще несколько.

– Я рад, – соврал я наконец. – Очень рад. – И я притворился так здорово, что Санто ничего не заметил.

Десять

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк вошел в дверь, которую я оставил приоткрытой.

– Добрый день, – поздоровался он.

– Простите, я стучал, но никого не было дома, так что… – начал оправдываться я.

– Вы правильно сделали. Я специально оставил дверь открытой.

– А если бы кто-то вошел?

– Ну кто-то ведь и вошел. – И он засмеялся.

– Я имел в виду кто-нибудь другого.

– Я бы угостил его вкусным кофе. Вы хотите кофе?

– С удовольствием.

– Здесь красть нечего, – сказал он, доставая деревянную коробку и ставя ее на стол. – Совершенно нечего. В этом преимущество бедности. Когда ты беден, ты можешь только получать.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк насыпал в кофеварку две полные ложки какого-то желто-коричневого порошка, выглядевшего как опилки.

– А что это? – спросил я, показывая на порошок.

– Одуванчик. Сушеные корни одуванчика. Надо его истолочь, и получается отличный кофе. Лес – замечательный супермаркет, – сказал он. – Но нужно иметь с собой правильные деньги.

– Это какие же? – с любопытством поинтересовался я.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк как ни в чем ни бывало запустил руки в свои бездонные карманы и вытащил оттуда несколько наволочек. Одна из них была рваной.

– А вот какие. – И он снова засмеялся. – Если у тебя есть только такие деньги, то тебе поневоле придется довериться лесу, потому что в баре тебя оставят без кофе.

Я расхохотался.

– Я сейчас читал про записку, которую Онесто написал для Челесте, – сказал я после паузы.

– Какую записку?

– Ну ту, которую он сунул тайком ей в карман, а она решила, что это послание от Санто.

– Ах, эту.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк поставил на огонь кофеварку и замер, задумчиво уставившись в потрескавшуюся стену.

Усы и борода у него шевелились, как будто он пережевывал воспоминания.

Лучший момент каждого дня – это ты.

Прошептал он чуть слышно.

– Как вы сказали?

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк удовлетворенно кивнул, и его губы растянулись в довольной улыбке.

– Лучший момент каждого дня – это ты. Так там было написано, – повторил он.

Дорогая Вершина ди-Медзоди́[14],

наша жизнь измерялась звоном колоколов.

О том, что наступала пора обедать, можно было понять, увидев солнце прямо над твоей головой, но в том, что касается всего остального, люди вставали, шли на работу и возвращались домой в ритме, задаваемом Господом.

Они следовали его призывному оловянно-медному голосу, безмятежно плывущему над долинами с самого рассвета и до заката.

Мы с Санто прекратили ходить в школу, и настало время, когда нам нужно было освоить какое-нибудь ремесло.

Мой брат стал пильщиком. Но найти работу ему было непросто.

Тогда наша мать запросила справку о бедности.

В тот день мой брат вернулся домой с сияющим лицом, держа в руке заветную бумажку.

– Теперь увидите, куда-нибудь меня обязательно возьмут! – радовался он.

На бумажке было написано:

Настоящая справка предоставлена по запросу Имярека для трудоустройства и свидетельствует, что указанное лицо находится в состоянии бедности.

Печать, подпись, дата и все дела.

Я не уверен, что это был такой уж повод для радости, но Санто был вне себя от счастья – и действительно, не прошло и недели, как он уже красовался на лесопильне, куда его приняли на работу.

Целыми днями напролет он сражался со стволами елей, буков и лиственниц.

Вооружившись ручной пилой, он превращал их в бруски и поленья, которые шли затем на растопку или же на изготовление ножек для столов, буфетов и сундуков.

Эта работа преобразила его руки.

Они окрепли и загрубели, и пальцы на них стали толстыми, как древесные сучья, которые, казалось, даже сгибались с трудом.

Что касается меня, то я освоил ремесло плетения стульев.

Обучил меня ему Луиджи.

Он поднимался к нам наверх в горы с тележкой, доверху груженой своими рабочими инструментами и кричал во всю глотку: «Прибыл починщик стульев, прибыл починщик стульев», – и затем останавливался на площади.

Восседая на своем трехногом табурете, он поджидал хозяек, приносивших ему на починку стулья, и с утра до вечера плел для них из соломы новые сиденья.

В конце дня он закатывался в остерию и весь вечер пил, чтобы назавтра снова начать все сначала.

Я целыми часами наблюдал, как он работает.

Мне нравилось смотреть, как сплетаются жгуты соломы: один за другим, такие гладкие и натянутые, ложившиеся так ровно – совсем не так, как сплетаются события в человеческой жизни.

Случалось, что я усаживался рядом на землю и, завороженный этим зрелищем, оставался сидеть так до вечера.

Однажды он спросил меня:

– Хочешь попробовать?

Я кивнул.

– Как тебя зовут?

– Онесто, – ответил я.

– Это твое имя или качество[15]?

– Это мое имя.

Потом я немного подумал и, не до конца понимая смысла этого вопроса, прибавил: – Наверное, и качество тоже.

– Ну тогда тебе непросто живется. Иди сюда, раз ты такой молодец.

Я сел с ним рядом и начал плести солому: казалось, что эта работа придумана специально для меня.

Время от времени Луиджи запускал руку в холщовую котомку, которая всегда была у него под боком, вытягивал оттуда кулек с сушеными сардинками, брал одну штучку, хорошенько обдирал мясо и потом засовывал рыбью кость поглубже в солому – прямо внутрь стула, над которым он в данный момент трудился.

Я смотрел на его манипуляции.

– Кошка почует ее и будет ее искать, – говорил он. – И знаешь, что произойдет, если кошка будет ее искать?

Я мотал головой.

– Нет.

– А то, что нам снова принесут чинить сиденье. – И он лукаво мне подмигивал. – Понял?

Я кивал и молчал.

– Так что же ты понял? – с любопытством спросил он меня однажды утром.

Я немного подумал.

– Что, если Онесто – только твое имя, а не качество, то иногда случается, что ты кладешь рыбу туда, где должна быть только солома, – отвечал я.

В тот день