Онесто - Франческо Видотто

Одиннадцать

Нигде не было видно ни единого облачка.

Тем утром, когда я распахнул ставни, над вершинами простиралось лишь бескрайнее синее небо, в котором солнце стояло довольно высоко.

Было уже поздно.

Мне нечасто доводится спать подолгу, но в тот день случилось именно так.

Под утро мне приснился сон.

Это был какой-то хороший сон – один из тех, что оставляют после себя чудесные воспоминания, которых ты не помнишь.

Я уселся на кровать перед зеркалом, похлопал рукой по тумбочке, нашаривая очки, нашел их и нацепил на нос. Мое отражение в зеркале обрело четкие контуры.

Затем я встал и отправился на кухню, чтобы сварить кофе.

Дождавшись, пока кофеварка заворчит на плите, я налил себе полную чашку кофе и устроился на подоконнике у распахнутого настежь окна.

Темно-зеленые леса расстилались передо мной словно волны неподвижного моря, вздымающиеся в безнадежном стремлении лизнуть языком горы.

Тонкие зубцы Кридолы тянулись ввысь, застывшие в вечном движении.

Я видел их так ясно, что мог различить каждый.

Пока я любовался этой живой картиной, я решил пойти прогуляться.

Так что я спустился во двор и направился в сторону церкви.

Повернув направо, я вышел на дорогу, которая, поднимаясь в гору, вела вдоль маленького огорода.

Погода для конца октября была довольно жаркая.

Вскоре я сошел с асфальтированной дороги и зашагал по вымощенной булыжником узкой дорожке, спрятанной среди зелени.

Она вела мимо могучей липы, где в течение жарких месяцев стоит неумолчный веселый гомон щеглов, находящих себе приют среди ее раскидистых ветвей.

Но в это время года липа стоит голая, лишенная листьев и бурления летней жизни.

Дорожка перешла в тропинку, отмеченную густым ровным рядом буков.

Между стволами деревьев то появлялись, то исчезали виды на деревню, на крыши, на леса и вершины. Падающие с высоты солнечные лучи, дробясь, бросали на землю движущиеся пятна света и тени.

Дойдя до конца тропинки, я снова оказался на шоссе. Оно было пустынным.

Здесь наверху, в горах, бывают месяцы, когда при желании ты можешь улечься прямо посреди шоссе и заснуть, не рискуя, что тебя раздавят.

Вновь спустившись к центру Тай-ди-Кадоре, я увидел поблизости от почтового отделения Гвидо Контина по прозвищу Коньяк.

В руках он держал квитанцию и в данный момент готовился поднять ногу на высоту, достаточную, чтобы перешагнуть гранитную оградку, отделяющую улицу от маленькой площади.

Он смотрел вниз, под ноги, и был очень сосредоточен.

Ботинок приподнялся над мостовой, но высоты не хватило, так что его кончик запнулся о камень.

Однако Гвидо Контин по прозвищу Коньяк уже перенес весь свой вес вперед, собираясь сделать следующий шаг, – и издали я увидел, как он свалился на землю, как тряпичная кукла.

Он рухнул тихо и бесшумно.

Медленно, будто не спеша.

Это было в его стиле.

Шляпа откатилась далеко в сторону, а сам он, уж не знаю как, сумел смягчить падение, выставив вперед руки.

И остался стоять на четвереньках, словно ожидая, что произойдет еще что-нибудь, – неподвижный и беспомощный, как перевернутая на спину черепаха.

Я стремглав рванул к нему.

Подскочив, я протянул ему руку и помог вернуться в вертикальное положение.

– Вы поранились?

Его пальцы были перепачканы кровью.

– Я потерял шляпу, – сказал он.

Подобрав шляпу, я принес ее обратно и подал ему.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк отряхнул брюки и, взяв у меня шляпу, ухватил ее обеими руками за поля и нахлобучил на голову.

– Повезло еще, что челюсть осталась дома на столе, – рассмеялся он, подавая мне руку.

– Вы уверены, что ничего не повредили?

Но он, пропустив мой вопрос мимо ушей, мотнул головой, указав подбородком на почтовое отделение.

Это был его способ попросить меня об одолжении: он хотел, чтобы я отправился туда вместе с ним.

– Пойдемте, – сказал я.

В почтовом отделении были синьора, стоявшая у окошка, и двое юнцов, занимавших два единственных пластиковых стула.

Мы встали в ожидании.

Гвидо Контину по прозвищу Коньяк было трудно выпрямить колени.

Дряхлые мышцы силились разогнуть пораженные артрозом суставы, но им это не удавалось.

Так что ноги он держал всегда слегка согнутыми, и штанины его бумазейных брюк повторяли эти изгибы.

Спустя пару минут дверь открылась и на почту вошел малыш за руку с беременной мамой – оба они стали ждать своей очереди сразу за нами.

Наконец женщина, стоявшая у окошка, получила два своих заказных письма, за которыми приходила, и, поблагодарив, вышла.

Один из юнцов уже собирался встать, когда Гвидо Контин по прозвищу Коньяк вдруг отпустил мой локоть и повернулся к синьоре с маленьким сыном.

Он взял ее за руку и провел перед нами.

– Пожалуйста, проходите.

Она благодарно улыбнулась, позволив пропустить себя вперед.

– Сейчас моя очередь, – прозвучал юношеский голос у нас за спиной. – Я тут уже сто лет сижу. – При этих словах женщина отпрянула от окошка.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк снова взял меня под локоть, чтобы не потерять равновесие, чуть развернулся и свободной рукой схватил за запястье подходившего к нам парня.

И остановил его.

– Сейчас моя очередь, – повторил юнец раздраженно.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк улыбнулся ему чудесными деснами и не двинулся с места.

Только пристально смотрел на него прозрачными голубыми глазами.

– Совершенно верно, – удовлетворенно сказал он.

– Вы поняли, что я сказал?

– Ну разумеется, я понял, – откликнулся Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, продолжая широко улыбаться ртом, в котором не было ни единого зуба. – Ты сказал, что сейчас твоя очередь. И ты абсолютно прав. Сейчас твоя очередь быть мужчиной. Нельзя упускать такую возможность.

И он остался стоять, сжимая запястье парня крепкими, грубыми пальцами.

– Ты только посмотри на этих старперов, – послышалось в ответ. – Сидели бы лучше по домам, вместо того чтобы шляться, где попало, и доставать людей. – И он рванул руку, стараясь высвободиться из его хватки.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк слегка качнулся от резкого рывка, но устоял на месте, так и не разжав железные пальцы.

Глубоко вздохнув, он пару раз задумчиво пожевал челюстями, перебрал все мысли, посещавшие его в течение жизни, и резюмировал их в единственном оскорблении, которое пришло ему в голову.

– Дун-дук, – очень медленно и выразительно проговорил он.

Потом отпустил его руку и отвернулся как ни в чем не бывало.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк сделал синьоре знак продолжать заниматься своими делами у окошка и уставился в пол.

Большие