Онесто - Франческо Видотто

Собаки, свернувшись калачиком в наших ногах, мирно дремали, время от времени настороженно приподнимая одно ухо.

Мансуэто протянул мне бутылку граппы.

– Поможет согреться, – только и сказал он.

– Хорошо бы.

– Кажется, у Челесте с Санто и правда любовь, – продолжал он.

– Угу.

– Ну а ты?

– Что я?

– Ты рад за них?

– Да, рад, – ответил я с какой-то даже чрезмерной решительностью, потому что правду иногда бывает трудно сказать даже себе самому.

Я сделал еще один большой глоток.

Прошло несколько минут, и я услышал, как Мансуэто захрапел.

Только после этого я тоже прикрыл глаза, вновь представляя себя дома у Челесте, в ее комнате, полностью погруженной во мрак.

Мои глаза почти сразу раскрылись, и, порывшись в кармане брюк, я достал оттуда ее маленькую фотографию, которую всегда носил с собой.

Она была сделана на деревенском празднике прошлым летом.

В тот день все мы спустились в Перароло, чтобы отпраздновать окончание менады[20].

Сегодня об этом никто уже и не помнит, но когда-то этот день был для всех большим и радостным событием.

Дело в том, что деревня Перароло-ди-Кадоре была построена ровно в том месте, где сливаются реки Пьяве и Боите, и именно там находилась чидоло – особого рода плотина, состоящая из толстых, вертикально вбитых поперек течения кольев, в задачу которой входило задерживать не воду, а сплавляемый лес.

Лесорубы проводили осень, валя в горах деревья, и затем, обрезав с них сучья, сплавляли стволы по рекам, спускающимся в долину.

Неутомимые руки природы вместе с течением увлекали вниз и бревна, которые задерживались у преграждавшей им путь плотины.

Затем, начиная с апреля, массивные колья плотины поднимались при помощи деревянной лебедки и пеньковых веревок, и сплавляемый лес мало-помалу преодолевал преграду и вновь обретал свободу движения.

Это был момент, когда лесорубы превращались в эквилибристов: они вставали в полный рост на плывущие бревна и, вооружившись баграми – длиннющими палками с железными крюками на концах, – подобно каким-то невероятным жонглерам умудрялись вытянуть их на сушу и там сложить их в штабеля.

Тогда наступала очередь дзаттиери – плотогонов, – которые с наступлением ночи пешком поднимались к реке из деревни Кодиссаго.

Они шли в темноте, распевая песни и освещая путь фонарем.

На плечах они несли многометровые бухты прочных тросов.

Прибыв в Перароло, они сооружали плоты из тех самых бревен, которые ждали их аккуратно сложенными на суше, забирались на них и сплавлялись до самой Венеции, где их наконец разбирали, после чего деревянное сердце лесов Кадоре обращалось в звонкую монету, даря жителям гор возможность жить достойной жизнью.

Последний день менады приходился на июль и был важным событием.

Устраивался большой праздник с музыкой и вином, играми в карты и морру[21].

Мы с Санто и Челесте пошли на него потому, что любили веселиться, и еще потому, что нас пригласил наш друг Очеано, который тоже был лесорубом.

По дороге, еще вдали от деревни, уже слышна была музыка, доносившаяся снизу из долины, и когда мы подошли к площади, там оказалось полным-полно народу.

Мужчины с покрасневшими от многодневного погружения в воду руками и в приподнятом настроении расхаживали, широко улыбаясь и не выпуская из рук стакана вина.

Многие из них танцевали.

Высокие, крепкие и мощные – они обнимали хрупких женщин и кружились с ними в танце, поднимаясь на носки и стараясь передать в движениях грубого тела деликатность, скрывающуюся в их душе.

Смотреть на них было очень трогательно.

Среди них был Просто Сандрино – художник, в голове которого не хватало винтиков, а может, их не было вовсе.

Он говорил строго по необходимости и даже меньше, если требовалось, и был убежден, что он живописец-пейзажист. Лучший из всех.

На деле же он лишь изготавливал рамы из дерева: одни рамы, без холста.

Затем выбирал красивое место – откуда можно было видеть какую-нибудь вершину, или лес, или живописную лиственницу, – мастерски устанавливал там эти рамы и смотрел через них.

– Если шедевр уже сотворен Всевышним, – так он считал, – мне не остается ничего другого, как поместить его в раму.

И, как знать, может, он и не был так уж неправ.

Как бы то ни было, в тот день мы, придя на площадь, уселись напротив остерии на трех стульях, сидения которых я сплел собственными руками.

Довольно скоро к нам подошел Просто Сандрино.

Согнув колени, он слегка присел, затем отступил на несколько шагов, установил одну из своих рам на столик и посмотрел на нас сквозь нее.

И потом снова выпрямился.

– Разойдитесь, – сделал он нам знак руками, выставив их у себя перед носом и разводя их в стороны, будто Моисей, призывающий расступиться воды Красного моря.

– Мы? – спросил мой брат, ткнув себя пальцем в грудь.

Просто Сандрино кивнул и вновь повторил свой жест.

Мы с Санто встали и отошли на шаг в сторону.

Он вновь стал настаивать на своем, уже приходя в раздражение.

– Дальше, дальше, – говорили его руки.

Мы отошли еще на пару шагов.

Тогда он вновь склонился к своей раме, посмотрел сквозь нее и удовлетворенно кивнул.

Из любопытства я подошел и, встав у него за спиной, в свою очередь взглянул на получившуюся картину.

Прямо по центру там сидела улыбающаяся Челесте, на фоне одной лишь стены, и она была восхитительна.

Еще больше, чем обычно, если это только возможно.

Просто Сандрино радостно улыбнулся и поднял перед собой руки с ладонями, обращенными вверх, – как делают, когда молятся Господу, – а затем возвел глаза к небу.

– Вот теперь это искусство. – Он имел в виду: «Не то что раньше, когда вы, двое верзил, мешались рядом».

Сказано – сделано, и вот он уже обернулся и выхватил из толпы фотографа, который крутился среди народа со своей треногой и фотокамерой, помещавшейся в деревянном ящике у него за спиной.

Он схватил его за воротник и подтащил к раме.

Показал на нее.

Сначала одной рукой, затем обеими вместе.

Наконец он с выразительным видом уставился прямо в нее, сделав фотографу знак последовать его примеру.

– Вы хотите, чтобы я сделал фото девушки? – спросил тот.

Просто Сандрино энергично кивнул.

Фотограф стал устанавливать на треноге громоздкий и допотопный фотографический аппарат, а Челесте тем временем смущенно бормотала:

– Ну что вы, не надо… Я не хочу фотографироваться одна.

Но фотограф ее не слушал, более того – он призвал ее к порядку, велев сидеть неподвижно, ну просто совершенно неподвижно, и смотреть