Онесто - Франческо Видотто

В темноте, озаряемой лишь всполохами печного пламени, я двигался наугад и, миновав кухню, заглянул в ближайшую открытую комнату: это была спальня, но в ней никого не было.

Я подошел ко второй двери, которая была приоткрыта.

Легким толчком я распахнул ее пошире. И просунул туда голову.

В комнате стояла кровать – ее изголовье было украшено коваными узорами, а на матрасе лежал ворох одеял, который то мерно поднимался, то опускался.

На подушке у изголовья покоилась голова Челесте.

Это был ее, такой знакомый мне профиль.

Я немного постоял, любуясь, как она безмятежно спит, а потом присел рядом с ней на кровать, перед этим закрыв за собой дверь.

Комната сразу погрузилась в кромешный мрак.

Я потрогал ее лоб – он был прохладным.

Одна рука у нее выпросталась и лежала поверх одеяла – та самая, больная, с укусом змеи.

Мне показалось, что отек уже значительно спал.

Я прикоснулся к ее ладони. Она тоже была прохладной.

Челесте слегка сжала мои пальцы своими.

– Санто? – прошептала она, медленно переворачиваясь на спину.

«Это Онесто», – подумал я про себя, но ничего не сказал.

Она вздохнула, потом подняла руку и погладила меня по щеке.

В комнате было совершенно темно.

Я молчал.

Она с трудом села на кровати и обняла меня.

И прижала свое лицо к моему.

Я не мог выговорить ни слова.

Ее объятие было в точности таким, каким я его себе представлял.

Челесте медленно отстранилась и, найдя мой рот своими губами, снова прильнула ко мне и поцеловала.

Губы у нее были мягкие и податливые.

Она все крепче прижимала меня к себе. Я чувствовал прикосновение ее груди, ее дыхание, запах ее кожи.

Взяв мою руку, она положила ее себе на бедро.

Я не сопротивлялся.

И лишь замер в неподвижности, в то время как сердце молотом бухало у меня в груди, в ушах – повсюду.

Потом моя рука заскользила вниз.

Медленно и осторожно.

Мои пальцы коснулись нежной кожи бедер у нее между ног.

Она была манящей и теплой.

Ее тело отзывалось на каждое мое движение, а дыхание становилось все более учащенным.

Моя рука скользнула выше.

И я почувствовал, как мои пальцы встретили ее естество.

Ее лоно, ожидающее моего брата.

Доступное.

Готовое его принять.

Я поцеловал ее.

Медленно, не спеша, с закрытыми глазами.

И долго, очень долго, как мне казалось, не мог от нее оторваться.

Наконец я бережно отстранил ее от себя.

Просто отстранил, ничего не говоря.

И когда она вновь откинулась на подушки, я погладил ее по лицу и на мгновение замер, вслушиваясь в ее дыхание, а затем – так же молча, как появился – я ушел.

– Останься, – прозвучал в темноте ее голос в тот самый миг, когда я закрывал за собой дверь ее комнаты.

Воздух на улице был прохладным и свежим, и вершина горы Лонга грозно высилась в безлунной ночи.

Она хранила покой мерцавших там, в вышине, восхитительных, безупречных звезд.

Оставив Челесте отдыхать и грезить о моем брате, я отправился домой с камнем на сердце: как бывает, когда ты не гордишься собой. Ну почему звезды, подумал я, должны быть от нас так далеко, как и вообще все самое прекрасное?

Двенадцать

Где-то пару дней спустя я занимался заготовкой дров на зиму, и солнце уже начинало клониться к закату.

С севера дул ровный упругий ветер.

Гора Антелао была обезглавлена: ее вершина скрывалась за низкими плотными облаками – знак того, что вскоре должен пойти дождь.

С раннего утра я начал колоть бревна, еще в прошлом году сложенные на просушку под навесом.

Сначала под завывание бензопилы я распилил их на ровные, одной длины чурбаки – работа опасная и трудная, когда ты занимаешься ею без посторонней помощи, – а затем принялся рубить их колуном.

По правде говоря, это был не то чтобы настоящий колун: его роль исполняло простое топорище без древка.

Я приставлял его лезвие к трещине в чурбаке и бил по обуху молотком. Обычно трех или четырех прицельных ударов было достаточно.

И завершал процесс последним, рубящим, ударом сверху: высоко подняв топорище обеими руками над головой, я что есть силы обрушивал его на чурбак.

Часто топорище прочно застревало в древесине, и, когда я его тянул, вместе с ним поднималось все полено.

В этом случае я его переворачивал и бил по нему с обратной стороны – и тогда его собственный вес играл против него.

Я колол как щепки помельче, помогающие заняться огню, когда нужно растопить печь, так и более крупные поленья, поддерживающие в ней ровный огонь, и аккуратно укладывал их рядами в поленницу.

Сначала я делал опору для штабеля, ставя поленья внахлест и формируя таким образом бортик, а затем ряд за рядом заполнял его новыми поленьями.

В какой-то момент я краешком глаза заметил фигуру, стоявшую, прислонившись к забору: это был Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, и он смотрел, как я работаю.

В знак приветствия я помахал ему рукой.

Он плавно сдвинулся с места и несколько шагов шел вдоль забора, держась за него, пока наконец не вступил на дорожку, ведущую к дому.

Перед тем как сделать очередной шаг, он внимательно смотрел себе под ноги.

– Добрый день, – поздоровался он, когда подошел, и, как всегда, поднес руку к шляпе, приподнимая ее над головой.

Он одобрительно оглядел поленницу.

– Замечательная, – сказал он.

– Спасибо.

– И такая ровная.

– Спасибо, – снова повторил я.

– Кажется, нехитрое дело складывать дрова в поленницу, но на самом деле для этого требуется вдохновение.

– Ну не так уж это и сложно.

– Это работа, которую нужно делать, как следует. А если ты делаешь работу, как следует, то в конце концов и результат у тебя будет лучше, и сам ты будешь лучше.

Я улыбнулся. То же самое мне всегда говорил мой дедушка.

Со стороны церкви донеслись редкие удары колокола.

Протяжный приглушенный звон разливался в осеннем воздухе.

– Сегодня день поминовения умерших, – сказал я.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк кивнул.

– И рожденных, – добавил он.

Я взглянул на него, не понимая.

– Да ведь если ты не родился, то и не помрешь. – И он усмехнулся.

– Вы очень мудрый, – заметил я.

– Я очень старый, – возразил он.

– А куда вы идете?

– Я спускался вниз, в дом престарелых, а теперь возвращаюсь домой, в свой дом престарелого.

– А что вы