Онесто - Франческо Видотто

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк немного помолчал.

– Слушаю, – наконец произнес он.

– Слушаете истории людей, которые там живут? – уточнил я.

Он помотал головой.

– Нет. Я хожу туда слушать людей. Они сами – истории. – И он положил руку мне на плечо.

– Хотите, я вас провожу? – предложил я.

– Спасибо, – просто и без церемоний ответил он и, подойдя ближе, взял меня под руку.

Я всадил топорище в колоду, и мы медленно отправились в путь.

Идти было недолго, и вскоре мы уже стояли перед его дверью.

Оказавшись дома, он первым делом подошел к плите и поднес к ней ладонь, чтобы понять, насколько она остыла. Затем открыл топочную дверцу, расположенную сразу под горелкой, и просунул туда пару лиственничных чурочек.

Пламя, казалось, совсем угасшее, тут же вспыхнуло, возродившись.

Его языки нежно обнимали поленья и своей пламенной любовью превращали их в золу.

По комнате побежали веселые оранжевые отблески, и она наполнилась приятным запахом горящего дерева – и вот тут-то и начался дождь. Я почувствовал его заранее.

Вначале дуновение ветра в окно – далекая еще вода теснила воздух и заставляла его устремляться вперед, предупреждая о ее появлении, – затем легкий нарастающий шорох.

Поднявшись с места, я распахнул входную дверь.

Как я люблю начало ненастья!

Я повернулся в сторону колокольни Тай-ди-Кадоре и увидел дождь – увидел, как он приближается.

Небо метр за метром расчерчивалось серебряными нитями.

Мелкие капли играли на деревянных и железных крышах и чердаках – сначала на далеких, потом на тех, что поближе, – мирно отбивая на них монотонную тихую дробь.

Зелень кедровых сосен, елей и лиственниц потемнела, запах хвои и леса сгустился в воздухе.

Под этот мерный стук капель в компании с дождем пожаловала и грусть, которая всегда поражает наш дух осенью, когда жизненный цикл тихо завершается, чтобы спустя короткое время возродиться снова.

Вместе с тем у Гвидо Контина по прозвищу Коньяк на уме были совсем другие мысли.

Он собирался открыть бутылку дешевого красного вина.

– И его тоже вы нашли в лесу? – не удержался я.

Он серьезно посмотрел на меня.

– Нет. Его нет. Оно появилось благодаря волшебству: я превращаю пенсию в вино. Господу Нашему Иисусу Христу этот фокус удавался с водой, ну а у меня лучше получается с купюрами. – И он засмеялся.

Он уселся за стол, сделал мне знак располагаться и налил мне большой стакан, наполнив его до краев.

Затем перевел взгляд на маленькое окошко, напоминавшее картину среди бедной обстановки.

В него умещалась вся гора целиком.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк снова посерьезнел.

И, глядя на заслонявшие горизонт вертикальные струи воды за окном, сказал:

– Вы не могли бы почитать вслух? Прочесть мне хотя бы одно письмо или только парочку?

– Ну конечно. И даже больше, – ответил я, обрадованный, что он меня об этом попросил.

Запрокинув голову, он сделал большой глоток, затем устроился на стуле поудобнее, вытянул ноги и закрыл глаза.

Я молча смотрел на его неторопливые приготовления.

– Не слышу. Нельзя ли погромче? – отчетливо проговорил он и, сцепив пальцы, сложил руки на животе.

Высочайшая Антелао,

я был на охоте с Мансуэто в том самом перелеске, что поднимается к твоему леднику, чуть ниже горных пастбищ.

Со временем мы с ним стали большими друзьями. Мой брат встречался с Челесте, а я встречался с ее братом.

Ну что я могу тебе сказать: каждому свое.

Сказать по правде, охотиться я не любил, но время от времени мне случалось пойти на охоту, чтобы добыть что-нибудь для пропитания, и, поскольку у Фульвио Да Дамоса был лишь огород с овощами, а полакомиться мясом мы тоже были не прочь, мы ходили на охоту вместе с Мансуэто.

Санто с недавнего времени был принят на работу на лесопильню Фельтринелли в Санто-Сте́фано-ди-Кадоре. Он стал таким ловким и умелым пильщиком, что ему нашлось место там, где работы было хоть отбавляй.

Я оставался дома, вместе с нашей матерью, и, когда у меня не было стульев для починки, иногда ходил на охоту.

Мы отправлялись из Поццале вечером и поднимались вдоль трои[18], ведущей к горе Транего, а затем еще выше, почти до Перевала Пириа.

В какой-то момент мы сворачивали с нее на старую, едва приметную тропинку и быстрым шагом добирались по ней до долины Валь-делла-Лум.

И там уже мы останавливались на ночлег в крошечной, затерянной среди дремучих лесов хижине, которую охотники обычно использовали в качестве приюта.

Это была халупа, сколоченная из лиственничных досок, размером едва ли больше четырех квадратных метров: внутри находились две импровизированные кровати, пара-тройка одеял времен Первой мировой и печка с небольшим запасом сухих дров.

В ней мы и ночевали: я, он, Феделе и Пане – это были его собаки[19].

Феделе представлял собой нечто вроде легавой и умел весьма ловко выслеживать добычу, ну а Пане был просто забавной дворнягой.

Мансуэто увидел его сидящим на цепи – до ужаса тощего, совершенно поникшего от побоев – и решительно постучал в дверь хозяйского дома.

– Я бы хотел вашу собаку.

– На кой она вам сдалась?

– Для охоты. Я лучше останусь без хлеба, лишь бы ее забрать.

– Договорились. С вас коврига, с меня дворняга, – ответил ему хозяин.

Так и поступили, и в результате он получил пса.

Недолго думая, он так и назвал его Пане – Хлебом, потому что ему не пришло в голову более подходящего имени.

Пане был кобель, и, когда Мансуэто его взял, он почти не мог идти самостоятельно.

Лишь смотрел на него исподлобья, опустив голову и поджав хвост.

Он вообще еле-еле держался на ногах, и тогда Мансуэто присел перед ним на корточки, взял его морду в ладони – и с тех пор они больше не расставались.

Постепенно нос пса снова стал влажным, а хвост гордо задрался кверху.

Пане стал для него отличным помощником и, кроме того, хорошим и добрым другом, у которого он часто просил совета.

Мансуэто был не слишком многословен, а Пане и того меньше, так что им хорошо было вместе. Пес слушал его, смотрел ему в глаза и молчал.

И в этом молчании он находил ответ на все свои мысли, потому что очень часто наши решения кроются внутри нас самих.

Тем вечером мы с ним растянулись животом вверх на жестких дощатых настилах.

Снаружи разразилась гроза.

Гремел гром, сверкали молнии, и всполохи проникали в