Онесто - Франческо Видотто

ясные глаза малыша смотрели на него, не отрываясь, и он выдержал этот невинный взгляд, потому что, когда ты старик, тебя не пугает, что кто-то на тебя смотрит.

В знак благодарности за то, что я сходил с ним на почту, он пригласил меня в тот день на обед.

Он приготовил два куриных окорочка, тушенных в пятисантиметровом слое сливочного масла, и приправил их бутылкой красного вина.

И потом, после курицы со сливочным маслом – перетушенной до состояния полной мягкости для него и для меня тоже, – пришло время еще нескольких писем Онесто.

Дорогая гора Лонга,

стояла осень, и Челесте шагала, глядя себе под ноги.

Она вошла в лес, начинавшийся за домом – прямо у твоего подножия.

И там, пройдя через большой луг, продолжала идти по тропинке среди высоких кедровых сосен и елей.

Она была одна.

Небо было чистым и солнце сияло, хотя воздух уже становился прохладным, и гора готовилась встретить глухой удар зимы.

С буков дождем сыпались легкие листья: они опускались на голую, холодную землю, покрывая ее шуршащим ковром.

От влажной почвы исходил острый запах мха, забиравшийся в нос и проникавший до самых легких.

На склоне неподалеку от тропинки Челесте увидела пень, весь покрытый опятами: это были ее любимые грибы.

Она полезла наверх, чтобы до него добраться, собрала их все до единого и сложила в подол юбки.

И, удерживая вместе края подола, стала спускаться обратно на тропинку, ступая как можно осторожнее, ведь на опавшей листве можно поскользнуться не хуже, чем на мыле.

И как нарочно, одна нога у нее поехала.

В попытке удержать равновесие она замахала руками, отпустив подол и растеряв всю свою добычу, но все было напрасно.

Она окончательно поскользнулась и плюхнулась на листву.

Руки она отвела за спину и оперлась ими сзади на землю, чтобы удержаться.

Грибы лежали разбросанные у нее под ногами. Часть их скатилась вниз по склону.

Челесте решила их подобрать. И начала подниматься с земли.

Перенесла вес на руки – и вдруг почувствовала, как острая боль пронзила запястье.

Она прижала руку к животу, обернулась и увидела, что листва волнообразно шевелится.

Это уползала прочь запоздалая осенняя гадюка.

Среди замершего в неподвижности леса она казалась внезапно ожившей веткой.

Диссонансом в этой стройной гармоничной мелодии конца осени.

Челесте громко вскрикнула от ужаса и отвращения и резко вскочила на ноги.

Взглянула на запястье. И увидела две крошечных дырочки, из которых сочилась кровь.

Сердце бешено застучало у нее в груди, ее обдавало волнами жара и страха, от которых у нее раскраснелись шея и щеки.

Она уже не думала о грибах и, выскочив из леса, помчалась домой.

Вскоре после укуса запястье стало гореть, наливаясь ноющей болью.

Вокруг следов, оставленных зубами змеи, появился синяк, который рос на глазах, пока не покрыл собой всю тыльную поверхность руки.

Добежав до крыльца, Челесте забарабанила в дверь.

Ей открыла Ромильда.

Челесте показала ей распухшую руку.

Мать тут же сообразила, что нужно делать.

Она отвела дочь в спальню и уложила на кровать, а затем побежала в остерию «У Почты» на площади Витторио Эмануэле[17].

Опрометью промчавшись по тропинке, соединяющей деревни Дамос и Тай, она ворвалась в остерию, от быстрого бега она была почти не в силах дышать.

И, с трудом переводя дыхание, огляделась по сторонам. Ей нужен был Цок, и она стала громко звать его по имени.

По счастливой случайности он только что вернулся с охоты.

– Здесь Цок.

Он собственной персоной откликнулся из-за столика в неприметном углу сразу за входной дверью: в руках он держал стакан вина.

– Кому я понадобился?

Ромильда подошла и рассказала ему о дочери.

Цок выслушал ее и поднялся с места.

Вначале он зашел к себе домой, а затем отправился вслед за матерью Челесте в Дамос.

Туда, где его ждала укушенная змеей девочка.

К этому моменту рука у нее раздулась настолько, что кожа на ней, казалось, вот-вот лопнет.

По сравнению с пальцами синева на тыльной стороне ладони становилась все гуще и фиолетовей, как будто кровь в руке свернулась.

Он потрогал ей лоб. Она горела.

Цок сел рядом с ней на матрас, достал небольшую склянку, которую он заходил взять у себя в буфете, и открыл крышку.

Внутри находилась какая-то дурнопахнущая мазь.

Запустив в склянку палец, он достал немного и помазал ею место укуса.

Затем попросил ложку, зачерпнул в нее этой бурды и поднес к губам Челесте.

– Тебе нужно это проглотить, – сказал он.

Его лекарство представляло собой кашицу из разваренной оленины со специями и забродившим вином – густое вонючее месиво, которое он называл «противоядием».

Челесте содрогнулась от озноба и отвращения.

Она так и продолжала лежать, уставившись в потолок, до тех пор, пока Цок не ушел.

Свое лечебное варево он оставил Ромильде, наказав ей давать его дочери два раза в день и продолжать, пока у нее не спадет жар и с руки не исчезнет отек.

На следующий день я должен был отправиться в Санктуарий Христа на похороны Ребекки.

Ребекка была подругой нашей матери, которая скончалась от воспаления легких, ставшего для нее смертельным.

Когда-то достаточно было подцепить кашель, чтобы отправиться к Создателю: жизнь была более суровой, но, уж конечно, и более хрупкой.

В церкви было битком набито народу, и на последних скамьях я увидел одетых в черное Ромильду, Фульвио и Мансуэто.

Глаза у них были опущены, и они были погружены в молитву.

Я увидел их и остановился как вкопанный.

Меня тут же кольнула мысль, что Челесте лежит одна дома, с температурой, и рядом с ней никого нет.

Я подумал, что ей, вероятно, может что-то понадобиться.

Мне ужасно хотелось с ней повидаться, и потом, мы бы с ней оказались только вдвоем.

Конечно, совсем ненадолго, но это было неважно.

Я почувствовал, как эта мысль постепенно спускается и трепещет где-то в районе живота, потому что иногда тело сообщает тебе о том, о чем твоя голова боится подумать.

Так что я развернулся, вышел за дверь и во все лопатки помчался в Дамос.

Я прибежал туда, когда уже стемнело.

Когда в горы приходит осень, солнце прячется, не дожидаясь наступления вечера.

Я постучал в дверь. Мне никто не открыл.

Затаив дыхание, я прислушался. Но все было тихо.

Тогда я взялся за дверную ручку, нажал на нее, и дверь тихо отворилась – приятный запах растопленной печи защекотал мне ноздри.