Онесто - Франческо Видотто

Ровно в этот момент я пристроился с ним рядом, чтобы заглянуть в кадр. Так что в тот миг, когда объектив фотокамеры открылся, чтобы запечатлеть все ее небесное сияние, Челесте подняла взгляд и посмотрела мне прямо в глаза.

Ее улыбка была полна такой нежности, что у меня перехватило дыхание.

Затем фотограф повернулся к Просто Сандрино.

– Завтра будет готово. С вас пять лир.

Тот возвел глаза к небу – в точности, как делал перед этим – и мотнул головой в мою сторону.

Так что я, порывшись в карманах, нашарил несколько монет и без возражений заплатил.

На следующий день я лично отправился к фотографу в ателье, чтобы забрать портрет.

Он вручил мне его в конверте из плотной черной бумаги.

– Она очень красивая, – сказал он.

– Да, у вас здорово получилось, – ответил ему я.

– Я говорил не о фотографии. – И он лукаво мне подмигнул.

Взяв карточку, я отправился в Дамос.

Челесте была у дома, в саду – я подошел к ней, поздоровался и протянул ей фото.

Она взяла его у меня из рук и, вытащив из конверта, стала рассматривать в ярком свете едва наступившего полудня.

– Это же я, – воскликнула она, будто не веря глазам.

– Собственной персоной.

Она улыбнулась.

– Как тебе? – спросила она меня.

– Она восхитительна, – ответил я. Потом несколько секунд помолчал, чувствуя, как сердце у меня в груди замирает, а потом начинает биться с бешеной скоростью – как случалось всегда, когда мы с ней были наедине.

Я опустил глаза.

– То есть… ты восхитительна, – добавил я.

– Спасибо.

Она помолчала.

– Эту фотографию ты должен оставить себе, – сказала она наконец.

– Себе?

– Да. Она твоя.

– Но почему?

– Потому что…

Челесте поколебалась.

– Потому что я смотрела тогда на тебя. И поэтому была такой красивой. – И она протянула мне руку с зажатой в ней фотографией.

И вот все эти события всплыли у меня перед глазами в темноте лесной хижины, пока дождь яростно барабанил по дранке крыши, а Мансуэто по-прежнему храпел.

Мрак был настолько густым, что мне не удавалось различить очертаний лица Челесте на карточке.

Но у меня в этом не было необходимости. Она всегда была со мной, внутри меня – улыбающаяся, ослепительная. Мое навечно зашедшееся дыхание.

Лежа посреди разыгравшейся бури, я почувствовал, что нахлынувшие на меня эмоции – штука совершенно неправильная, и поэтому я сунул фото обратно в карман, покрепче завернулся в плащ, повернулся набок и заснул.

Мы проснулись еще до рассвета, когда снаружи все деревья были окутаны густым туманом. Дождя не было, но разлитая в воздухе сырость проникала в легкие вместе с запахом влажной земли.

Старый лес уже почувствовал прикосновение осени и, стыдясь ее ласк, покрылся красными и желтыми пятнами пламенеющих лиственниц.

Было так холодно, что стыли даже мысли.

Собаки в нетерпении крутили задами у порога.

Поскуливая, они ждали, и их шумное горячее дыхание ритмично вырывалось из пасти, демонстрируя их охотничий азарт. Они рвались последовать своему инстинкту.

Мы собрали наши пожитки, вскинули на плечи ружья и отправились в путь.

Мансуэто любил охотиться на бекасов.

Говорил, что это занятие для опытных охотников, ведь, чтобы их подстрелить, нужно обладать немалой ловкостью.

Эти хитрюги прятались под листьями, сидя настолько неподвижно, что их никак нельзя было увидеть, и оставались в своем укрытии до тех пор, пока, вспугнутые шумом, в одно мгновение не взмывали в воздух.

И поэтому целиться и стрелять нужно было молниеносно. Малейшее колебание – и добыча улепетывала.

Для охоты на бекасов Мансуэто носил с собой двустволку, которую выменял на тачку, доверху груженую картошкой, морковкой и, разумеется, капустными кочанами.

Так уж у него повелось: он использовал еду в качестве обменной валюты и, как знать, наверное, он не был так уж неправ.

Его ружье было простым и метким.

Тогда как у меня была вертикальная двустволка, больше подходящая для чего-нибудь покрупнее.

Я тоже ее выменял, но уже на починку восьми кресел, которые мастерски привел в порядок.

Каждый из нас привык обменивать то, что у него было, на то, в чем он нуждался.

– Феделе, ко мне, – позвал Мансуэто.

Пес подбежал и сел перед ним, вывалив наружу язык.

Мой друг почесал у него за ушами, и тот зажмурился от удовольствия.

– Ты знаешь, что должен делать, – сказал Мансуэто, закрепляя на его ошейнике бубенчик.

– Иди, – он ободрительно похлопал пса по боку, и тот рванул вперед, подавая пример устремившемуся за ним Пане.

Следом отправились и мы. И шли довольно долго: собаки бежали перед нами, опустив нос к земле и позвякивая бубенчиком.

В какой-то момент мы вышли к плато Пьян-деи-Чаваи.

Путь вел нас вдоль высокого каменного обрыва, с которого открывался вид на всю долину Кадоре.

Восхищенный величественной панорамой, я замер, в то время как Мансуэто шагал вперед, не останавливаясь.

Я отстал от него на несколько минут и почти сразу же ощутил настроение гор, окутавших меня своим молчанием.

Мои мысли вновь устремились к Челесте.

И я вновь почувствовал себя предателем.

Мне нужно было найти способ прогнать ее из мыслей и сердца.

Тогда я сунул руку в карман и достал ее карточку.

Челесте была необыкновенно красивой.

Подняв голову и получше вглядевшись в каменную стену в нескольких метрах от меня, я подошел к ней, выбрал хорошо защищенную от дождя и ветра выемку в скале, затем поцеловал Челесте на снимке и поместил туда, внутрь, прижав большим камнем, чтобы она не улетела.

– Оставлю тебя здесь, – сказал я ей.

Я еще раз взглянул на нее напоследок и рысцой припустил вдогонку за другом.

Совсем скоро я уже оказался рядом с ним, все так же настороженно шагавшим вслед за бубенчиком.

Внезапно звяканье прекратилось. Это был добрый знак.

Мансуэто упер мне в грудь руку, призывая умерить шаг.

– Тихо.

Очень медленно мы продолжали продвигаться вперед – до тех пор, пока издали не увидели неподвижно застывшего Феделе, который принял стойку, не сводя глаз с листвы.

Мы оба напрягли зрение.

Потом сделали еще несколько осторожных шагов.

Из-под устилающей землю прелой листвы торчали два спокойных неподвижных глаза.

Мансуэто снял с плеча дробовик, прицелился и продвинулся еще на полшага вперед.

Легкий шорох у него под ногами вспугнул птицу, которая выпорхнула из своего укрытия, собираясь взмыть в небо, но дула двустволки неотступно следовали за ней во всех ее движениях.

Палец нажал на гашетку.

Раздался сухой щелчок.

Ружье плюнуло смертоносной дробью – самой мелкой, номер 12, потому что бекас