Онесто - Франческо Видотто

– Ну как ты? – тихонько спросил он у нее.

Челесте не поднимала глаз от одеяла.

– Хорошо, – солгала она. – Со временем пройдет.

– Ты не представляешь, как мне жаль.

Пока они так говорили, Фульвио Да Дамос слегка хлопнул меня по плечу и вышел за дверь, чтобы вернуться к своим привычным трудам.

Ромильда тоже ушла, и маленькая комнатка Челесте опустела.

Тогда Санто наклонился вперед, сев на самый краешек своего стула.

Он потянулся к ней и взял ее за руки.

Челесте наконец подняла на него глаза.

– Что случилось? – спросил у нее мой брат.

Она помотала головой.

– Кто тебе это сделал?

Она снова помотала головой.

– Я ничего не видела. Я набирала в ведро воды, и кто-то схватил меня сзади. А потом еще кто-то накинул мне на голову мешок из рогожи, как делают, когда хотят поймать кошку.

– Их было несколько?

– Двое. Их было двое. Это я запомнила. Я слышала, как они переговаривались. Какие-то слова. Больше ничего.

Санто выпустил ее руку и погладил ее по щеке.

– Какое счастье, что Онесто и твой брат тебя нашли.

Челесте кивнула и вновь уставилась на одеяло.

– Вот посмотришь, неделька-другая и все заживет, будешь здоровее прежнего.

– Доктор тоже так сказал.

– Ну вот, видишь? Тебе нужно отдыхать и ни о чем не волноваться.

Она снова молча кивнула.

Санто бросил взгляд на дверь.

Кроме меня, в комнате никого не было.

Он быстро встал, наклонился над ней и поцеловал ее в щеку.

– Мы еще к тебе зайдем, – сказал он, возвращая стул на место.

В этот самый момент мы услышали чьи-то голоса на улице, прямо под окном комнаты Челесте.

Это были Ромильда и Фульвио Да Дамос: они говорили с доктором, вернувшимся для очередного осмотра.

Разговор был приглушенным, вполголоса.

Мы все трое разом притихли и слушали молча.

Смотрели за оконное стекло вдаль – туда, где огород и поле плавно сходили на нет, уступая место опушке леса, – и слушали.

– Как вы смотрите на состояние моей доченьки? – спросил Фульвио Да Дамос.

– Ей пришлось очень несладко, но она поправится. Организм молодой. Со временем все заживет.

– Спасибо вам большое. И за ваши постоянные визиты тоже.

– Это мой долг, – отвечал врач.

– Пойдемте, я провожу вас к ней.

– Доктор, – окликнула его молчавшая до сих пор Ромильда, когда он уже направился следом за Фульвио.

Он вернулся к ней.

– Слушаю вас, синьора.

Мать Челесте еще немного помолчала.

– Что они сделали с моей девочкой? – спросила она.

Доктор не отвечал.

Я увидел, как руки Челесте судорожно вцепились в одеяло.

Она низко опустила голову.

И почти не дышала.

– Доктор?.. – настойчиво повторила Ромильда.

– Они сделали все, что им хотелось, – ответил наконец врач.

Мой брат взглянул на Челесте, и я тоже.

Она подняла голову, и ее глаза встретились с нашими глазами.

И она сразу же отвела взгляд.

Пятнадцать

Колокол на колокольне церкви Тай-ди-Кадоре ударил единственный раз, и его звон, огласив окрестности, постепенно затих в горах.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк положил ладони на деревянные подлокотники кресла и, уперевшись покрепче, стал медленно переносить свой вес вперед, пока не смог встать.

А встав, он вышел на середину комнаты и попытался подняться на цыпочки.

С неимоверным и молчаливым усилием напрягая все свои дряхлые мышцы, он расправил спину, сжал кулаки, вытянул что есть мочи шею и устремил взгляд в слуховое окошко, расположенное высоко под потолком.

Окостеневшие от артроза суставы каким-то почти невероятным образом смогли выпрямиться, однако пятки так и остались прикованными к земле.

Но, невзирая на это, та ничтожная высота, на которую он сумел подняться, позволила ему разглядеть часы на колокольне.

После чего он снова расслабился, обмяк и, обернувшись, посмотрел на меня.

– Половина третьего, – с удовлетворением сказал он и улыбнулся. – Я в состоянии сам увидеть время вплоть до трех с четвертью, а потом приходится взбираться на табурет.

– А зачем? – спросил я.

– Затем, что стрелки прячутся ниже окошка.

– Может быть, вам проще было бы завести себе часы, – заметил я, вынув из кармана телефон, на экране которого значилось в точности четырнадцать тридцать.

– В моем возрасте видеть, как бежит время, – не самая хорошая идея. Да и потом, мне важно знать, только когда наступает ровно три часа. Все остальное время для меня одинаково.

– А почему именно три часа?

– Потому что в три я обычно хожу в дом престарелых.

– Чтобы слушать истории, – подхватил я.

– Чтобы слушать людей, синьор Франческо, которые прекраснее любых историй. – Он снова мне улыбнулся, а затем сел.

– Но полчасика в нашем распоряжении еще есть, тем более что у вас такой чудный будильник.

– Это мобильный телефон, – поправил я его.

– Ну тогда заведите ваш мобильный на три часа и почитаем еще немного. Что скажете? – И с этими словами Гвидо Контин по прозвищу Коньяк вновь поудобнее устроился в своем кресле.

Одинокая Вершина Уна[24],

наверное, где-то пару месяцев спустя я трепал соломенные труты и тоже был один.

В этом мы с тобой похожи. Мы умеем не тяготиться своим одиночеством.

Так что я был дома один и работал, когда услышал, как в дверь постучали.

– Открыто, – крикнул я.

Дверь распахнулась, и на пороге комнаты, превращенной мной в мастерскую, появился Мансуэто.

На нем было длинное коричневое пальто из бумазеи, а щеки раскраснелись от холода.

Я стоял перед подвешенной к стене плотной копной соломы, в руках у меня был деревянный гребень с редкими зубьями.

Воткнув его в солому, я вел им по копне сверху вниз, старательно разделяя сухие стебли.

Я выбирал те из них, что были средней длины, ведь, чтобы сидение получилось хорошо и плотно набитым, нужно, чтобы соломинки были все более или менее одинаковые.

– Привет, Онесто, – поздоровался он.

Он тяжело дышал.

– Ты откуда?

– Из дома. Я пришел из дома.

– Ты что, бежал?

– Так, немного. А Санто здесь?

– Нет. Он уже в лесу. Нашел подработку здесь на ближайшее время. На лесопильне в Тай-ди-Кадоре.

– А Рита?

– Ее тоже нет. Она в Беллуно. Иногда она спускается туда присмотреть за одним ребенком.

– Понятно. Понятно, – повторил он.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Я пришел по одному вопросу, – сказал он и поскреб курчавую голову – в точности так же, как это делал его отец.

– По какому вопросу?

– По вопросу, который касается моей сестры.

Я замер.

– С ней что-нибудь