Онесто - Франческо Видотто

На прошлой неделе, как и всегда по понедельникам…

Я прочел все на одном дыхании, с колотящимся сердцем, – и когда закончил, то чувствовал себя огорченным и счастливым одновременно.

Мне было никак не разобраться во всех этих моих столь разных ощущениях.

Кроме всего прочего, слова Челесте пронзили меня насквозь и разожгли во мне телесное желание.

И поэтому я вскочил с матраса, скатился по лестнице вниз, выбежал из дома и очертя голову помчался на полустанок в Соттоказелло.

Широкими шагами, ни на миг не останавливаясь, я пронесся через лес по тропинке и, оказавшись на станции, с нетерпением вышел на перрон.

Там никого не было, кроме какого-то человека с зажженной трубкой, сидевшего на лавочке, да еще начальника станции со свистком и в красной фуражке, глубоко надвинутой на лоб.

Вдали, в том месте, где рельсы делали поворот, появился железный нос поезда и с лязгом и скрежетом начал приближаться.

В кармане у меня было несколько монет.

Прислонившись спиной к кирпичной стене, я ждал, пока поезд подъедет.

Локомотив наконец добрался до станции, замедлил ход и затем, остановившись, выпустил пар и открыл двери, позволяя пассажирам войти.

Начальник поезда встал на подножку и, крепко держась рукой за железную ручку, высунулся из кабины и бросил взгляд вдоль всего состава, после чего, оставаясь все в том же неустойчивом положении, громко свистнул.

В мгновение ока я бросился внутрь: двери поезда уже закрывались, и одна моя нога едва не осталась снаружи.

В вагоне никого не было.

Я уселся на деревянную лавку.

И так и просидел всю дорогу, не шелохнувшись и глядя на убегавшие за окном горы, пока мы не прибыли на станцию Калальцо.

Там я вышел, чтобы пересесть на другой поезд, который уже стоял у перрона, готовясь к отправлению.

Не прошло и нескольких минут, как он тоже тронулся в путь.

Все то время, пока я ехал, мои глаза были прикованы к оконному стеклу и пролетающему мимо пейзажу.

Сосны и ели постепенно уступали место лиственным деревьям, а леса стали перемежаться обширными лугами.

На каждой остановке я читал название деревни, написанное большими буквами на стене станционной будки.

Перароло-ди-Кадоре;

Оспитале-ди-Кадоре;

Лонгароне;

Фаэ́-Фортонья;

Понте-нелле-Альпи – и вот, наконец, мы добрались до Беллуно.

Я выкатился из вагона и почувствовал, что на улице жарко.

Городским воздухом, как мне показалось, было труднее дышать. Он был для меня непривычным.

Выйдя на большую привокзальную площадь, я огляделся по сторонам.

Я не знал, куда мне идти.

Дождавшись случайного прохожего, я подошел и спросил его, как мне добраться до улицы Медзатерра.

Так называлась нужная мне улица. Дом номер 1.

Этот адрес я слышал в остерии.

Мы ходили туда вместе с Мансуэто каждый раз, как только нам предоставлялась возможность.

Остерия находилась в Пьеве-ди-Кадоре, на центральной площади, и называлась «Прогресс».

«Остерия Прогресс».

Когда-то давно в ней бывал сам Джозуэ́ Кардуччи[28].

Настоящий живой поэт из плоти и крови.

Восхищенный красотой здешних гор, он провел в Кадоре несколько дней своего отпуска, в течение которых обедал, ужинал и, разумеется, предавался возлияниям в этом самом «Прогрессе».

А может, и сидел за тем же самым столиком, что и мы – простые смертные.

Когда мы проходили его в школе, учительница Аньезе без конца нам об этом напоминала.

– Только подумайте, какое счастье нам выпало, – говорила она.

Сказать по правде, этому великому счастью мы бы гораздо охотнее предпочли пару откормленных коров в хлеву и вдоволь молока, но за неимением желаемого можно было удовольствоваться и поэтом.

Так что, уставшие от работы, с ломотой в спине и натруженными ноющими руками, мы закатывались в эту остерию и болтали о том, что происходит в мире.

А затем уже, после пары стаканчиков, переходили к обсуждению сердечных вопросов – и, когда такое случалось, мы тоже чувствовали себя немного поэтами: как знать, может, любовь наделяет поэтическим даром даже самых простых людей.

Как бы то ни было, в «Прогрессе» говорилось и о любви совсем другого рода – той самой, что можно было купить за пару лир и несколько чентезимо.

И продавалась она как раз на улице Медзатерра.

В Беллуно.

Так болтали в остерии.

Мы с Мансуэто молча слушали, навострив уши.

– Рано или поздно я обязательно туда пойду, – говорил он мне. – А ты?

Я мотал головой.

– Ни за что в жизни.

– А почему нет?

– Потому что.

– Ты мне что-то не договариваешь. Мне кажется, у тебя есть какая-то пассия, – не унимался он.

– Какая пассия?

– Ну девушка, которая тебе нравится. Если нет, ты бы тоже хотел пойти на улицу Медзатерра вместе со мной.

Разумеется, у меня была девушка, которая мне нравилась, – все та же, что и всегда.

– И думать об этом не хочу, – упорствовал я, уходя от темы.

Он в ответ ухмылялся.

Тогда как я сверлил глазами стол.

– В любом случае, когда я туда пойду, я тебя предупрежу. И тогда уж решишь, захочешь ты пойти со мной или нет.

– Договорились, – отвечал я.

Но я был уверен, что этого никогда не случится.

И все же в тот день я вскочил и выбежал из дома, направляясь именно туда.

Быть может, я надеялся, что легкодоступная женщина сумеет вырвать у меня из сердца женщину недоступную. Я и сам не могу сказать, что именно меня подтолкнуло.

Но суть в том, что, когда я вскочил и выбежал из дома, я не предупредил ни Мансуэто, ни кого-то другого.

Просто взял, сел на поезд и поехал.

Прохожий, у которого я спросил дорогу, неодобрительно взглянул на меня и покачал головой, но потом, к счастью, дал мне короткие и ясные указания.

– Это совсем рядом, в десяти минутах ходьбы, – сказал он.

Я решительно устремился в указанном им направлении и вскоре увидел табличку с нужным названием.

Прибитая медными гвоздями, она красовалась на фасаде большого дома, стоявшего в самом начале улицы.

Сразу под табличкой находилась большая деревянная двустворчатая дверь с сильно потертыми ручками.

Это были два вделанных в створки кольца – их следовало приподнимать, затем ударять по закрепленной под ними тяжелой металлической плашке.

Один лишь вид этой двери заставил мое сердце заколотиться.

Там, за ней, скрывалась любовь.

Пока я так стоял неподалеку от двери, решая, стоит мне входить или нет, я увидел, что в мою сторону направляется какой-то монсеньор[29].

Он важно шествовал мне навстречу с противоположной стороны улицы, медленно переставляя ноги одну за другой и уткнув нос в молитвенник.

Я замер на месте.