Онесто - Франческо Видотто

Сразу же вслед за этим они сделали заказ: две воды с мятой и один свежевыжатый сок – и вновь вернулись к своей выволочке с того самого места, на котором остановились.

Судя по всему, как я понял, у паренька были какие-то проблемы в школе.

Его уже один раз оставляли на второй год, и теперь ему вновь светило то же самое, но, несмотря на это, он все никак не желал браться за учебу.

Он сидел, будто воды в рот набрав, и сверлил глазами стол, в то время как над его головой гремела буря и сыпался град оскорблений.

Временами он пытался что-то сказать – поднимал взгляд или же руку или просто открывал рот, но вступить в разговор ему все никак не удавалось.

И тогда он вновь замыкался в своем молчании.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк тоже смотрел на них, как и я.

– Что происходит? – спросил он, дотронувшись до моей руки ладонью.

Я пожал плечами.

– Не знаю, – ответил я и объяснил ему то, что именно, как мне показалось, я понял из их разговора.

Он покивал и стал прислушиваться – жадный до всего, что случается на свете.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк был как снег, когда он еще пушистый: готов принять любую форму.

В нем не было желания судить людей. Одно любопытство.

Потом он вдруг внезапно поднялся и подошел к семье за соседним столом.

– Добро пожаловать в горы, – произнес он.

Они взглянули на него. Не сразу, будто нехотя, ответили на его приветствие.

Тогда он взял стул от ближайшего свободного столика, придвинул его к их столу и уселся с ними, не спрашивая разрешения.

– Славный денек, – сказал он. – Вы не находите?

Они молча кивнули. Наконец-то они прекратили свои нотации.

– Слушайте, – прошептал он, вытянув вверх свой столетний палец, как будто желая указать на источник какого-то неведомого звука.

Все втроем они, как завороженные, уставились на кончик его корявого пальца.

– Я ничего не слышу, – наконец резко сказал тот, кто, судя по всему, был отцом.

– Совершенно верно, – удовлетворенно кивнул Гвидо Контин по прозвищу Коньяк. – И разве это не прекрасно? – И он улыбнулся во весь рот, всеми своими идеальными фальшивыми зубами.

А уже после этого он повернулся к парнишке, не обращая больше внимания на его родителей.

– Что произошло? – спросил он.

Парню наконец удалось что-то из себя выдавить.

– В школе проблемы.

– Иди заплати и поехали, – сказала его мать мужу.

– Тебя это огорчает? – снова спросил его Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, как будто и не слышал, что сказала синьора.

Тот кивнул.

– Да.

Тогда мой друг перевел взгляд на лес, который виднелся через выходящее на шоссе окно.

Макушки деревьев раскрашивали горизонт темно-зелеными и охряными красками.

По своему обыкновению он немного пожевал ртом – так, будто пережевывал мысли, – после чего снова посмотрел на паренька. И положил ладонь ему на руку.

– Думаю, ты говоришь правду, потому что правда всегда немногословна.

Потом он еще немного помолчал. Жевал губами, размышлял, щурил глаза, как если бы старался четче уловить какую-то мысль, и, наконец, взглянул ему прямо в лицо.

– Как тебя зовут?

– Маттео, – ответил тот.

– Маттео, – сказал ему Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, – если сможешь, в будущем постарайся добиться лучшего.

И улыбнулся ему. А затем, тяжело опираясь на стул, поднялся на ноги.

В конце концов он обратился к обоим родителям.

– Не беспокойтесь. Ваш сын найдет предназначенное ему место. Рано или поздно мы все его находим. – И он вернулся ко мне за наш столик, в то время как я, пораженный, сидел и смотрел на него как истукан.

«Если сможешь».

Какую гигантскую свободу подразумевают эти слова.

Но прежде всего они подразумевают принятие, потому что жизнь, которая кажется нам столь запутанной, трудной и враждебной, на самом деле очень проста.

«Если сможешь».

И этим все сказано.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк снова сел на свое место напротив меня, сунул руку в карман, достал платок и, без церемоний вытащив изо рта челюсть, завернул ее и бережно сжал в руке.

Затем оторвал новый кусочек мякиша, смочил его в вине и втянул в рот.

– Ну что, продолжим? – спросил он, уже забыв о соседях и думая совсем о другом.

Безмятежная Чаре́йдо,

спустя несколько часов бесконечного подъема взору начинают открываться ровные пастбища Пьян-деи-Буои[31], однако твоя вершина по-прежнему скрыта от глаз.

И все же ты знаешь, что она вот-вот появится.

Ноги гудят, дыхания не хватает, а тропинка взбегает все круче и круче.

Путнику хочется остановиться, но он не сдается, потому что чувствует, что после утомительных усилий его ждет красота.

Так устроены горы, и так устроена жизнь.

В тот день на улице Медзатерра в Беллуно я так и не постучал в дверь.

Узнав в женщине, сидевшей на кровати в комбинации, свою мать, я развернулся и опрометью бросился вниз по лестнице.

В глазах у меня все плыло.

Я ничего не видел перед собой и, споткнувшись, чуть не скатился кубарем вниз, на каменные плиты просторного холла.

Не обращая внимания на мадам Ванду и слепого синьора, я выскочил на тротуар.

И остановился, прижавшись спиной к теплой стене из камня и кирпича.

Солнце стояло высоко, на улице было жарко, и мне все никак не удавалось набрать в грудь воздуха.

Я простоял там сам не знаю сколько времени.

– Мама, – хотелось сказать мне. – Что вы здесь делаете? Пойдемте отсюда.

Но вместо этого я промолчал, потому что достоинство у матери отнимать нельзя никому, даже ее собственному ребенку.

Я вернулся на вокзал и проделал все тот же путь в обратном направлении.

Он длился целую вечность, потому что время, когда ты страдаешь, тянется очень медленно.

И все же в этом грохочущем вагоне, съежившись на неудобных, слишком жестких лавках, я решил, что такую жизнь моя мать вести больше не будет.

Я сам буду работать за нас двоих и буду откладывать половину моего ежедневного заработка.

Даже больше.

И пока поезд вез меня обратно в горы, в моей голове возникали картины, как я вхожу к ней на кухню с пачкой денег в руках, и эта мысль позволила мне хоть чуть-чуть успокоиться.

Вернувшись вечером домой, она увидела меня за работой.

– Как прошел день? – крикнул я из моей набитой соломой