Онесто - Франческо Видотто

Оглушенный противник рухнул на землю.

Затем неловко попытался подняться, но мой брат засветил ему еще одну мощную плюху прямо в лоб.

Раздался жуткий треск дерева, сломавшегося одновременно с костью, и сразу же оборвался, поглощенный лесом.

Глаза негодяя налились кровью, которая хлестала из разорванных в клочья артерий, но не находила себе другого выхода, кроме излияния внутрь черепной коробки.

Он упал бездыханным. Осел на землю и больше уже не поднялся.

Тогда Санто остервенело набросился на его труп, продолжая наносить обломком своей палки удар за ударом.

Он бил по рукам, по ребрам, по всему телу мертвого негодяя, поднимая и опуская крепкую дубинку с неистовостью, которой я в нем не знал.

И продолжал до тех пор, пока я не подскочил к нему и не остановил, обняв обеими руками.

Только после этого он утих.

Глядя на лес, он тяжело дышал, и изо рта у него вырывались мягкие безобидные облачка белого пара.

Двадцать два

Мирные Спальти-ди-Торо[33],

если бы мы были горами, мы бы умели жить вместе, оставаясь в мире, как делаете вы: одна вершина рядом с другой.

Но мы люди и часто выбираем вести войну.

В тот день, когда мы с Санто вернулись из Валь-д’Отен, Рита была дома.

Она сразу увидела наше потрясение – как внешнее, так и внутреннее.

– Что случилось? – спросила она.

Мы рассказали ей все по порядку и во всех подробностях, ведь от родной матери трудно что-либо утаить.

Санто был словно не в себе.

В какой-то момент, пока я рассказывал, он поднялся наверх и затем вновь спустился с листком бумаги в руках.

Это была одна из двух страниц того письма, что написала ему Челесте.

Он протянул ее нашей матери.

– У ребенка может быть только один отец, – это было все, что он сказал.

Мама выслушала внимательно каждое слово, сидя на своем карегоне у окна нашей кухни.

Затем взяла в руки листок и медленно его прочла.

Время от времени губы у нее скорбно сжимались.

На ней в тот день была темная шерстяная шаль, черное платье и косынка.

Я помню ее так отчетливо, как если бы это было сейчас.

Глаза у нее были усталыми, как у человека, который слишком много повидал.

Она не сказала нам ни слова упрека.

Мы с Санто думали, что она придет в отчаяние, но мама сидела молча.

Она размышляла.

– Ты должен уехать отсюда, – сказала она наконец моему брату с решительностью, которой я в ней раньше не знал. – Если ты останешься, тебя найдут.

Санто молчал и слушал.

– Вы с ней оба должны уехать. Поженитесь и сразу отправитесь.

– А куда?

– В Азиаго, – сказала наша мать.

– В Азиаго?

Она кивнула.

– Там живет кузен вашего отца. Завтра же я ему напишу.

Не прошло и дня, как новость об убийстве уже передавалась из уст в уста.

Тела были найдены в лесу одним дровосеком и с этого момента стали единственной темой для разговоров, ведь в деревне, где живет жалкая горстка душ, подобных событий не случается столетиями.

Когда Санто сказал об этом Челесте, я тоже был рядом.

Он попросил меня пойти с ним.

Мы застали ее в тот момент, когда она собиралась развешивать простыни сушиться на свежем воздухе, потому что если они сохнут на солнышке, то, когда ты ложишься спать, у тебя ощущение, что ты спишь в небе.

Она увидела, как мы подходим, сложила обратно белье в стоявшую у ее ног корзину и вышла нам навстречу.

Мой брат поздоровался, обнял ее и поцеловал в щеку.

– Нам с тобой нужно сделать одну вещь. – Так он ей сказал.

– Какую вещь?

– Мы с тобой должны отправиться в путешествие. Ты и я. И мы должны сделать это немедленно.

– Сейчас?

– Как можно скорее. Сначала поженимся, а потом…

– Мы с тобой вдвоем?

Он кивнул.

– А почему?

Я опустил голову. Меня всегда пугали эмоции в глазах людей.

Санто не ответил.

Он стоял перед ней неподвижно, сунув руки в карманы.

Челесте поняла.

Моментально, в ту же секунду.

Поняла все до конца, но не стала больше ничего спрашивать, потому что бывает такая правда, которой лучше оставаться несказанной.

Она подняла взгляд.

Ее глаза смотрели прямо на меня.

Лицо у нее было грустное и испуганное.

Она медленно подняла руку и приложила ее к своему животу.

Меня обожгла мысль, что эти глаза я могу больше не увидеть.

И я всей кожей ощутил одиночество – безжалостное, как холодный осенний ветер.

– У вашего ребенка должны быть мама и папа, – тем не менее сказал я ей, потому что это были именно те слова, которые ей нужно было услышать.

Любовь всегда заставляет тебя поступать правильно.

И я снова уставился на носки своих старых потертых ботинок.

Они уехали в конце весны 1940-го.

Санто и Челесте поженились на нашей кухне – в том самом месте, где мы с ним оба родились, – и потом уехали.

Иногда важнейшие в жизни вещи происходят в одном и том же месте, на пятачке в пару квадратных метров.

На свадьбе присутствовали мы с матерью, семья Фульвио Да Дамоса – и больше никого.

Приходской священник не хотел совершать обряд бракосочетания из-за ребенка, который должен был вот-вот появиться на свет, что было смертным грехом, но нашей матери все же удалось его убедить.

По ее просьбе ему написал один монсеньор – и, когда я спросил ее, как у нее это получилось, она вытерла руки о кухонное полотенце и продолжила молча заниматься своими делами, потому что молчание порой является лучшим ответом.

Во время проповеди брат частенько посматривал на меня. Он был очень доволен.

Зато Челесте так ни разу и не взглянула в мою сторону – может, и к лучшему.

Наверное, я должен был радоваться тому, что происходит, но у меня это решительно не получалось.

Они провели ночь в комнате, которая была нашей с Санто спальней, в то время как я пристроился на охапке соломы в той же каморке, где работал.

На следующее утро я проводил их на станцию Калальцо вместе с матерью, и мы помахали им на прощание с перрона.

Санто и Челесте поднялись в вагон, нашли себе место, сели, а затем, открыв окно, высунулись помахать нам в ответ.

Вскоре поезд тронулся.

Они замахали еще сильнее, и мы тоже.

Я смотрел им вслед, и