Онесто - Франческо Видотто

Ангела с таким же лицом, как у нее, который будет беречь ее сон в вечности.

И мысль, что я еще могу что-то отдать ей, моей дорогой маме, вызвала у меня улыбку.

Рядом с ее снимком, с образком Девы Марии и с нашей общей фотографией лежал еще пожелтевший от времени конверт.

Я взял его и задумчиво повертел в руках.

Мне показалось, что когда-то я его уже видел.

Наконец я его открыл.

Внутри был только один листок бумаги, исписанный чернилами.

Сев на кровать, я погрузился в чтение.

Прямо по центру торопливым убористым почерком было набросано несколько строчек.

Я страстно желала ребенка, но Господь был несогласен.

Когда я увидела на берегу озера близнецов, я подумала: «Кому-то дается с избытком, а мне – ничего», и мы украли Онесто.

Но в один прекрасный день я забеременела.

Мы уже потеряли всякую надежду, и вот внезапно это случилось.

Какая же это была радость – чувствовать, как в животе у тебя растет твой малыш.

Только в этот момент я поняла, какое горе мы тебе причинили.

И тогда я тебя разыскала.

Я страдаю при мысли о необходимости исправить свои ошибки, потому что очень привязалась к Онесто, но я должна это сделать.

Мой муж того же мнения, что и я.

Мы бы никогда не смогли любить его так, как сможете любить вы.

Да, я раскаялась поздно.

Однако не слишком поздно.

Подписи не было.

Имени не было.

Даты тоже не было.

И вот тогда я его узнал.

Это был тот самый конверт, сунутый мне за пояс человеком, которого я называл папой, перед тем как он бросил меня одного на пороге нашего дома.

Двадцать три

Дорогой горный луг Ведорчи,

я вновь вернулся в окружающие тебя леса – сам не знаю почему.

Я чувствовал себя одиноким и осиротевшим, а одиночество – страшная вещь, когда не ты его выбираешь.

Взбираясь наверх, я шагал в каком-то отупении: мои сердце и голова, казалось, окоченели.

Мне хотелось покончить с собой, но все же что-то меня удерживало.

Жизнь порой обладает необыкновенной и таинственной силой.

В эти дни немецкие солдаты усилили охоту на партизан.

На пороге окончательного разгрома немцы вели себя, как затравленные звери.

Они прочесывали дома, улицы, а также леса.

16 марта 1945 года команда из четырех унтер-офицеров СС обыскала небольшой деревянный домик, стоявший чуть ниже горного пастбища, и обнаружила там троих партизан, прятавшихся на чердаке.

В тот же самый момент у домика появилась девочка, лет, наверное, семи, несшая за плечами полный мешок продуктов, и беспечно вошла внутрь, не догадываясь об опасности.

Она должна была доставить партизанам провизию, которую собрали для них в деревне.

Для подобных целей довольно часто задействовали детей, так как они не вызывали подозрений.

Распахнув дверь и увидев солдат, она выронила мешок с продуктами и собиралась уже броситься наутек, но ее успели схватить за косу.

Всех вывели на улицу: эсэсовцы шли сзади с оружием наперевес, перед ними – девчушка и партизаны.

Они заставили их выстроиться в шеренгу, бок о бок друг с другом, и как раз в этот момент я их и увидел.

Я проходил мимо неподалеку, пробираясь среди густо растущих деревьев. В тот день я бродил по лесу в надежде поймать какую-нибудь дичь.

Один из четверых немцев громко кричал – яростно, будто лая, выплевывая слова по-итальянски.

– Живее, – вопил он. – Schnell.

Несчастные поспешили выстроиться в ряд.

Он остановился напротив первого партизана.

Солдаты обычно перед тем, как стрелять, опускаются на колено, как если бы они просили прощения за ту мерзость, которую вынуждены совершить.

Но только не он.

Стоя прямо, в своей эсэсовской форме, этот тип уткнул дуло оружия партизану в грудь, напротив сердца.

– Wo verstecken sich eure Genossen? – рявкнул он. – Где скрываются ваши товарищи?

Тот молчал.

Немец не стал настаивать.

Он нажал на курок, и грянул выстрел.

Партизан рухнул на землю, осев на вдруг будто ставшие тряпичными ноги.

Движением подбородка эсэсовец велел стоявшему рядом солдату взять на мушку второго партизана.

И задал ему тот же самый вопрос.

– Wo verstecken sich eure Genossen?

Мученик стиснул челюсти, глядя ему прямо в глаза с такой бешеной ненавистью, что казалось, если бы он мог, он бы загрыз его живьем.

И тут же, без долгих уговоров, был тоже убит.

Та же участь постигла и третьего партизана.

Немец проследовал дальше, встав напротив девочки.

Мой мозг отказывался верить в происходящее.

Я пустился бежать через лес в сторону дома.

Все, на что я мог надеяться, – это застать их врасплох.

Издалека до меня донесся все тот же вопрос, ответом на который было молчание.

Я боялся услышать звук выстрела.

Но стояла тишина.

Я мчался во все лопатки, но все-таки не успел добежать вовремя.

Малышка стояла перед ними со своими растрепанными косичками и распухшими от слез глазами.

Вдруг она глубоко вздохнула и перестала всхлипывать.

Затем вскинула голову, глядя прямо на этого взрослого большого немца и на страшное черное дуло его оружия.

И кисти ее худеньких, костлявых ручек сжались в кулачки.

Она шмыгнула носом.

– Когда я встречусь с Боженькой, я все ему расскажу, что вы со мной сделали, – сказала она.

Через мгновение заряд свинца оборвал ее детскую жизнь.

Двадцать четыре

Я взглянул на Гвидо Контина по прозвищу Коньяк, который сидел, уставившись в пустоту.

Он не произнес ни слова.

Тогда я поспешно схватил следующее письмо, потому что не в силах был больше ждать.

Незнакомый Адамелло,

иногда жизнь забрасывает тебя далеко от родных мест, и таким образом ты узнаешь, что там, за горами, есть и другие горы.

Второго мая 1945 года бело-красно-зеленый триколор развевался на верхушках всех колоколен и дул ровный сильный и свежий ветер.

Война была окончена, и сильно потрепанная долина Кадоре готовилась возродиться, оправляясь от ее зубодробительной оплеухи.

Нам не верилось, что это правда.

Мы возвращались к прежней жизни с робостью, совсем как улитки после дождя.

Чутко и настороженно мы ходили по разрушенным бомбежками улицам, недоверчивые, как лисы, потому что война в своей всеохватности обнажила черноту душ многих наших деревенских жителей – так же как приход осени выявляет естественную суть горстки лиственниц, прятавшихся среди елового леса.

Наш дом так и стоял сгоревший наполовину