Онесто - Франческо Видотто

Остался один лишь перрон с рельсами узкоколейки. Ничего больше.

Тогда я сел в автобус, который привез меня на центральную площадь, а оттуда пошел пешком.

Автобусная остановка была напротив бара «Прогресс». Бар был закрыт.

Как, кстати, и все здание, в котором он находился: окна с облупившимися балконами были наглухо заперты ставнями.

Однако на стене все еще красовалась табличка с упоминанием о Джозуэ Кардуччи.

Ну хотя бы она!

Увидеть ее было для меня сродни глотку свежего воздуха.

Я улыбнулся и зашагал в сторону Поццале.

В надежде хоть кого-нибудь встретить, я прошел между всеми пятью фонтанами.

Когда-то именно здесь кипела деревенская жизнь.

Но я никого не встретил.

Я остановился на улице Лонжару́, выпил глоток воды и посмотрел на небо.

«Что же мне теперь делать?» – подумал я, и единственное место, которое пришло мне в голову, было кладбище.

Пойду навещу маму, вот что я сейчас сделаю.

Свернув с площади, я направился по улице Моро, которая выходит за деревню и устремляется прямо в пастбища.

Я шел вдоль обширных лугов, которые когда-то косил на пару с моим братом, и перед тем, как подойти к погосту, обернулся на гору Транего и увидел вдалеке улицу Сопраколле.

«Вон там мы жили», – подумал я.

Железная калитка была закрыта, и я толкнул ее рукой.

Она нехотя поддалась, тяжело повернувшись на железных петлях, скрежет которых мгновенно стих, поглощенный лесом.

Внутри не было ни души. Я вошел.

И начал одно за другим разглядывать надгробия.

Я останавливался перед каждой могилой, осенял себя крестным знамением, читал имя и всматривался в лицо на фарфоровом медальоне.

Почти все они были мне знакомы.

Так я проходил ряд за рядом, пока наконец не дошел до того, где покоилась моя мать.

На надгробии стоял белый мраморный ангел почти с меня ростом.

Необыкновенной чистоты и изящных очертаний.

Его ладони были сомкнуты в безмолвной молитве, взгляд устремлен в землю, лицо ясное и безмятежное, а большие сложенные крылья скрещивались чуть выше щиколоток.

Он был почти столь же прекрасен, как моя мама.

– Прости, что я не смог сделать для тебя большего, – прошептал я ей.

Ниже на надгробии была ее фотография.

Она смотрела на меня все теми же, что и всегда, усталыми и нежными глазами, и я почувствовал, как комок подступает к горлу.

Это были разом нахлынувшие воспоминания.

Я глубоко вздохнул. И опустился на колени.

– Ну вот я и пришел, – сказал я, погладив камень.

Не знаю, сколько времени я провел там, на этом покрытом ровными рядами клочке земли, ставшем последним приютом для прерванных жизней, когда вдруг услышал хруст гравия. Я обернулся.

У калитки виднелась одинокая женская фигура.

Вошедшая была в темном платье ниже колена и в черных туфлях.

Ее темные с проседью волосы были собраны в узел, скрепленный большой деревянной шпилькой.

Она направилась в сторону, противоположную той, где находился я.

Я пригляделся к ней повнимательнее. И смог различить ее профиль: ее нос, ее губы, ее глаза.

Она шла ровным размеренным шагом.

Спина у нее была очень прямая, а руки с букетом белых цветов она держала перед собой.

– Челесте, – произнес я беззвучно.

«Этого не может быть», – подумал я.

Но сердце в груди у меня заколотилось как бешеное.

Оно стучало так громко, что его стук отдавался мне в уши.

Я не мог оторвать глаз от этой женщины.

К сожалению, она почти сразу же отвернулась, и я не мог разглядеть ничего, кроме ее спины.

Подойдя к одному из мраморных надгробий, она поставила цветы в высокую узкую вазу, а потом неподвижно замерла.

Она молилась.

Я поднялся с места.

Взглянул на мать. Она мне улыбалась.

Медленно, шаг за шагом, я приближался.

Она ничего не слышала, не замечала.

Еще несколько мгновений, и я стоял у нее за спиной.

Нас разделяла каких-нибудь пара метров.

Не больше.

Я смотрел на ее шею.

На ее волосы.

– Челесте, – выговорили мои губы, однако не раздалось ни звука.

– Челесте, – повторил я, на этот раз еле слышным голосом.

Какое-то мгновение она оставалась неподвижной, а потом обернулась и увидела меня с безвольно повисшими вдоль тела руками.

Четки, которые она держала в руках, выскользнули и упали на землю.

Она поднесла руку ко рту.

– Онесто, – сказала она.

Потом, будто ее толкнула какая-то невидимая рука, она бросилась мне на шею.

И обнимала меня бесконечно долго, прижав свое лицо к моему.

Я чувствовал ее дыхание на своей коже.

Ее мокрые от слез щеки.

Затем она сделала шаг назад и погладила меня по пальто, как если бы хотела привести его в порядок.

– Это ты.

– Твой брат здесь, – сказала она чуть погодя, повернувшись к могиле и показывая глазами на памятник. – Он всегда хотел быть похороненным в нашей деревне.

Вслед за ее взглядом я опустил глаза и тоже его увидел.

В центре идеально гладкой, светлого камня плиты медными буквами значилось его имя.

И две даты, рождения и смерти, разделенные коротенькой чертой, претендовавшей на то, чтобы вместить в себя всю его жизнь.

Рядом с фотографией стояла ваза со свежими цветами.

Я опустился на колени, чтобы взглянуть на него поближе.

Санто смотрел на меня в точности так, как смотрел тогда, когда он впервые открыл мне дверь, в которую я постучался.

У него был безмятежный вид человека, сделавшего в жизни что-то действительно важное.

Я прикоснулся к его фарфоровому лицу, желая ощутить рукой его кожу.

Своими грубыми, заскорузлыми от работы пальцами я обвел его контуры.

И нежно погладил его по щекам.

– Братишка, – сказал я.

Из глаз у меня текли слезы.

Я еще долго простоял вот так, на коленях, а затем поднялся.

И не стал прятать от Челесте своих красных заплаканных глаз: когда ты стар, тебя не пугает, что люди видят тебя таким, какой ты есть.

– Давай, пойдем, – сказала она.

И мы вместе с ней пошли по дорожке из гравия, сохраняя полное молчание.

Когда у тебя есть столько всего сказать, то иногда ты не знаешь, с чего начать.

– А Джозуэ, как у него дела? – сделал я наконец попытку.

– У него все хорошо, – ответила она. – Он живет в Америке. Поехал туда учиться в университете, влюбился там и потом женился. Сейчас я уже бабушка. Время от времени он приезжает сюда в отпуск вместе с женой и