Онесто - Франческо Видотто

Вечером я растянулся на кровати, решив, что завтра же уеду обратно, и вдруг услышал телефонный звонок.

Экран мобильного, лежавшего рядом со мной на тумбочке, вспыхнул цифровым светом.

Звонил мой друг Массимилиано Оссини, ведущий «Линеа Бьянка»[38].

Он сказал, что находится вместе с группой в горном приюте «Павшим Адамелло»[39], где они собираются снимать новый выпуск передачи.

– Ого, я тоже!

– Как это и ты тоже?

– Ну я не прямо в самом приюте. Я в Каризоло. Это чуть ниже.

– Давай тогда поднимайся сюда, организуем с тобой интервью.

Сказано – сделано, и, поскольку номер у меня был забронирован на две ночи, я принял его приглашение и на следующее утро отправился на высоту 3040 метров – всю дорогу я провел, задрав голову кверху и не сводя глаз с вершины той самой горы, на которую Бог знает сколько времени смотрел Онесто.

Покончив с интервью, прогулявшись, осмотрев деревню и заглянув на кладбище, я вернулся домой.

Я добрался в Тай-ди-Кадоре только поздним вечером и сразу же лег спать.

Наутро я открыл глаза, когда на дворе был уже почти полдень, – собравшись и пообедав, я вышел из дома и вскоре уже стучал в дверь Гвидо Контина по прозвищу Коньяк.

Мне хотелось рассказать ему о моей поездке.

Дома была только Жена.

В этот самый момент с колокольни разнеслось по долине три отчетливых удара колокола.

Я сообразил, что в это время он, конечно, должен был быть в доме престарелых, и поэтому решил поехать забрать его оттуда на машине: наверняка это доставило бы ему удовольствие.

Так что я сел в свой внедорожник и отправился в путь.

Прибыв в лечебно-уходовый центр – так их сейчас называют, – я оставил машину на почти пустой парковке и вошел.

Внутри горел резкий свет, отражаясь в линолеуме длинных коридоров, и стоял сильный запах дезинфекции.

Я подошел к приемной стойке.

– Добрый день, – поздоровался я.

– Добрый день. Чем я могу вам помочь?

– Я ищу друга.

– А как его имя? – спросила девушка в белом халате и очках, наклоняясь ближе к компьютеру.

– Нет, мой друг у вас не живет, – сказал я. – Он приходит сюда, чтобы составить компанию вашим постояльцам. Его зовут Гвидо. Гвидо Контин.

– А, конечно, – откликнулась медсестра. – Он на втором этаже, комната номер три. По лестнице и направо.

– Большое спасибо.

– Не за что.

Я пересек холл и направился по коридору туда, где вверх поднимались ступеньки.

Мой путь проходил мимо большой комнаты.

Там был старик в инвалидном кресле и другие пожилые люди, сидевшие за бледно-желтым пластиковым столом; на ногах у всех были удобные шлепанцы из мягкой тонкой кожи серого цвета, как минимум на пару размеров больше ступни.

Тем не менее казалось, что им не было до этого совершенно никакого дела, ведь в определенном возрасте при выборе между эстетикой и удобством последнее побеждает со счетом десять – ноль.

В комнате работал телевизор, перед которым было поставлено кресло: над спинкой виднелась голова с остатками седых волос и гибкая трубка капельницы, которая поднималась ввысь, вонзаясь в висящую рядом на треноге бутылочку.

Ведущий на экране говорил и говорил – и, пока он говорил, старик в кресле храпел так громко, что слов было почти не разобрать.

Поодаль, одна рядом с другой, сидели две пожилые женщины.

Они были заняты тем, что продевали длинный кусок бечевки сквозь сухие короткие макаронины, превращая их в невероятное углеводное ожерелье.

Среди присутствующих был также молодой и заботливый медработник в белом халате, который деятельно приглядывал за ними, без конца беспокоясь, не нужно ли им что-нибудь.

Все старики были хорошо одетыми, умытыми и причесанными, замечательно ухоженными – и одинокими.

Безжалостно одинокими.

В их головах было столько воспоминаний – и рядом никого, кому можно было бы их рассказать.

Они ждали, чтобы хоть кто-нибудь к ним пришел. Неважно кто, они были бы рады любому.

Кому угодно: сыну, дочери, внуку, каким-нибудь родственникам, пусть даже кому-то незнакомому.

Даже совершенно чужой человек доставил бы им радость своим визитом.

И, пока они так ждали, последний отмеренный им срок уходил медленно и безвозвратно.

День за днем, час за часом, минута за минутой.

И вместе с ним так же безвозвратно и невосполнимо уходила и их память.

Я немного постоял на пороге, чувствуя, как что-то засосало у меня под ложечкой, потом повернулся и пошел к лестнице.

Перепрыгивая сразу через две ступеньки, я помчался наверх и в мгновение ока очутился на втором этаже.

Там я повернул направо, следуя указаниям медсестры.

Сразу же за выходом с лестницы я увидел дверь.

Она была приоткрыта. Я тихонько подошел и осторожно заглянул в щелку.

Внутри были разобранная постель, деревянный стол, в центре которого стояла ваза с цветами, кожаное кресло, стул и подвешенный к стене телевизор.

Над изголовьем кровати виднелась металлическая трубка: к ней была прикреплена рукоятка треугольной формы, свисавшая прямо к подушке.

Я незаметно толкнул дверь, приоткрыв ее чуть пошире.

В другом конце комнаты оказался выход на небольшую террасу с видом на леса Кадоре – на террасе были двое.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк сидел на деревянном с соломенным сиденьем стуле.

На нем была шляпа и все та же рубашка в крупную клетку, которую я привык на нем видеть.

Он держался прямо и собранно, положив руки на колени.

Рядом с ним стояло инвалидное кресло – и там, в кресле, сидела такая же старая, как и он, женщина.

Ее плечи укутывала темно-зеленая шаль, а поверх шали пушились седые легкие волосы.

Обе руки ее покоились на подлокотниках.

Они не разговаривали.

Просто сидели рядом и смотрели на горы.

Воздух в тот день был ясным, как мысли, и очерченные в небе гребни Кридолы и Монтанеля представали глазам идеальным профилем мира.

Наконец я вошел и направился к террасе.

– Вы позволите? – спросил я, подойдя к стеклянной двери.

Они меня не слышали.

– Вы позволите? – снова повторил я.

На этот раз Гвидо Контин по прозвищу Коньяк уперся руками в сиденье, сильно наклонился вперед, поднялся на ноги и повернулся в мою сторону.

Стоило ему меня увидеть, как его губы, и усы, и борода разъехались в широкой улыбке.

– Ну надо же, какой чудесный сюрприз, – воскликнул он. – Возьмите вон там стул. – И он показал мне на стул у кровати. – Возьмите его и садитесь с нами, со стариками. Проходите же.

Так я и сделал.

– Видишь, кто