Онесто - Франческо Видотто

Я наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо.

Это была старушка с лицом, глубоко изборожденным морщинами: они лучиками разбегались от ее глаз по щекам, по губам и по шее.

Она не ответила. Ее взгляд был по-прежнему устремлен на леса и на долину.

«Наверное, она нас не слышит», – подумал я.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк стиснул челюсти и крепко сжал губы.

Он поднял руку, лежавшую у него на колене – свою крепкую ладонь с большими корявыми пальцами, – и положил ее ей на локоть, нежно его пожав.

Его рука казалась сосновой корягой рядом с хрупким цветком.

Тогда пожилая синьора повернулась и взглянула на него, потом перевела взгляд на меня и снова посмотрела на Гвидо Контина по прозвищу Коньяк.

Она улыбнулась ему губами и глазами, после чего снова устремила взгляд прямо перед собой.

– Что с ней? – спросил я у него.

– Болезнь, которая не лечится, – отвечал он.

– Какая же?

– Она называется возраст.

И он улыбнулся, поглаживая себя по бороде.

Поднявшись с места, я облокотился на перила террасы и тоже полюбовался на панораму. Потом обернулся.

– Я был в Каризоло, – сообщил я.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк поднял голову в глубоко надвинутой на уши шляпе и взглянул на меня из-под ее полей своими добрыми глазами.

– А что вас привело в те края?

– Я ездил искать Онесто.

Он кивнул.

– И что же, вы его нашли?

Я помотал головой.

– Нет. Мне объяснили, где он жил, но мне также сказали, что в один прекрасный день он оттуда уехал.

– И куда же?

– Человек, у которого я спрашивал, этого не знал.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк снова кивнул.

– Вы молодец, что решили его разыскать.

– Мне было интересно на него посмотреть. Ужасно интересно. Должно быть, он уже умер. Но я был бы рад найти хотя бы только его могилу.

– Чью? – спросил Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, который уже витал мыслями где-то далеко.

– Онесто. Могилу Онесто. Разумеется, если он и правда умер, – повторил я.

При этих словах пожилая синьора, сидевшая рядом с нами, подняла глаза и пристально взглянула на меня.

И продолжала неотрывно смотреть мне в глаза, не произнося ни слова, до тех пор, пока ее губы и ее подбородок не начали вдруг дрожать.

Тогда она подняла руку с подлокотника своего кресла и поднесла ее ко рту, в то время как ее старческие глаза заблестели, и из них покатились слезы, стекая по всем ее бесчисленным морщинам.

– Онесто… – прошептала она. – Мой Онесто умер.

Я смотрел на нее, не понимая.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, сидевший с ней бок о бок, бережно взял ее руку и поднес ее к своим губам.

Он поцеловал ее своими белоснежными усами.

– Синьор Франческо шутил, Онесто чувствует себя замечательно. Ты не должна волноваться.

Только тогда она постепенно перестала плакать.

Ее взгляд перенесся с моих глаз на глаза Гвидо Контина по прозвищу Коньяк, и горестная гримаса на ее лице сменилась улыбкой.

Высвободив у него свою хрупкую ручку, она погладила моего друга по бороде.

Очень медленно и ласково.

Во рту у нее остался лишь один зуб. Один из клыков.

– Милый, – произнесла она.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк смотрел на нее, и челюсти у него были по-прежнему стиснуты.

Он нежно положил руку ей на колено и погладил его своими грубыми, заскорузлыми пальцами.

Тогда старушка вновь устремила взгляд на горы.

Спустя некоторое время мой друг поднялся с места.

– Вернемся внутрь, Челесте, становится уже холодно, правда? – сказал он.

Я окаменел от изумления.

Он подошел к креслу сзади, взялся за ручки и отвез его в комнату, подкатив вплотную к кровати, затем обошел его, встав рядом с пожилой синьорой, согнул, насколько это было ему по силам, ноги, наклонился и одной рукой обнял ее за спину, а другой подхватил под колени.

Лишь в этот момент он напряг все свои мышцы и выпрямился, стоя с ней на руках.

Казалось, держать ее на весу ему было совсем не трудно. Он улыбался.

Затем он обогнул инвалидное кресло, внимательно следя, чтобы не споткнуться, уложил ее на кровать и заботливо укрыл одеялом до самого подбородка.

После чего вновь уселся с ней рядом.

Своим совершенно беззубым ртом он послал ей воздушный поцелуй, вытянув губы трубочкой, чтобы он лучше достиг адресата.

Челесте смотрела в потолок, а Гвидо Контин по прозвищу Коньяк смотрел на нее.

Внезапно он поднял глаза на чудесный вид, открывавшийся за окном.

И, глубоко вздохнув, тут же перевел их обратно на пожилую синьору.

– Горы, мои горы, – произнес он тихонько.

Тогда у Челесте мелькнул неожиданный проблеск сознания.

Ее отстраненный взгляд вдруг озарился светом воспоминаний.

Она повернулась к Гвидо Контину по прозвищу Коньяк морщинистым лицом в окружении рассыпавшихся по подушке легких седых волос и в свою очередь посмотрела на него.

И положила свою слабую ручку на его крепкую и сильную руку.

– Мои горы, – чуть слышно прошептала она ему, – мои горы – это ты.

Услышав эти слова, Гвидо Контин по прозвищу Коньяк развернул свою руку ладонью вверх и ласково сжал ее хрупкие пальцы, в то время как старушка сразу же обо всем забыла.

Мой друг молча кивал и по-прежнему стискивал челюсти – я видел, как на скулах у него ходили желваки, а глаза, прятавшиеся под полями шляпы, наполнились слезами.

Ровно в этот момент в ушах у меня вдруг прозвучал его голос – точь-в-точь, как я услышал его тогда, у церкви Сан-Кандидо:

«Каждому из нас стоило бы иметь по два имени, так что, когда ты от себя устанешь, ты сможешь стать другим человеком».

И по спине у меня пробежала дрожь.

Двадцать восемь

Где-то около года спустя Гвидо Контин по прозвищу Коньяк пришел ко мне домой.

Это был вторник, незадолго перед обедом.

Я отчетливо это помню.

Войдя в калитку – в знакомой клетчатой рубашке и в старой, потрепанной годами шляпе, – он направился к дому.

Он сильно постарел.

В этом возрасте прошедшие месяцы отражаются на людях веками.

Он передвигался мелкими, неуверенными шажками, опираясь на суковатую ореховую палку.

Подойдя к двери, он позвонил в звонок.

Я поспешил спуститься по лестнице и открыл ему дверь.

– Добрый день, – с улыбкой поздоровался я.

Он поднял голову и взглянул на меня из-под полей