Онесто - Франческо Видотто

Я занял те комнаты, что пощадил огонь.

Три месяца спустя пришло письмо от Санто.

В нем он рассказывал, что был призван в армию, что воевал, дезертировал, что его поймали и депортировали в концлагерь в Больцано.

Он писал, что был на волосок от смерти, чудом ее избежав, и поэтому отныне он никогда и ни на что больше не будет жаловаться.

Также он сообщал, что Челесте чувствует себя хорошо, как и Джозуэ, и приглашал меня к ним на плоскогорье Азиаго.

И еще писал, что пятна на читаемой мной странице – от слез, которые он был не в силах сдержать, думая о смерти мамы.

Я позаботился о том, чтобы сообщить им о случившемся в письме, отправленном перед тем, как я вернулся в Ведорчу, сразу же после той роковой бомбежки.

Как-то в начале осени я собирался идти на работу.

Я нашел себе место плотника: казалось, плетеные стулья никому больше не были нужны.

Вместе с тем нам предстояло отстраивать весь мир заново, а рабочих рук не хватало, потому что лучшие и достойнейшие сыны отечества лежали в сырой земле.

Тем утром я уже готовился скоро выходить, когда в дом постучали.

– Секунду, – крикнул я из кухни и пошел, чтобы открыть дверь.

На пороге стояли двое жандармов в форме.

Должно быть, они прибыли из Беллуно или из какого-нибудь другого города.

Их лица были мне не знакомы.

– Прошу вас, садитесь, – пригласил я.

Они поблагодарили, но остались стоять на ногах.

– Здесь синьор Санто? – спросили они.

– Нет, – ответил я. – Здесь его нет. А что случилось?

– Он дома? – оборвали они меня.

Я опять помотал головой.

– Нет, – повторил я.

В руках одного из них я заметил какую-то черную тряпку.

Он крепко сжимал ее, комкая в кулаке.

Я опустил глаза и присмотрелся.

И в то же мгновение ее узнал: это был берет моего брата.

Так вот, значит, почему они его искали.

В моей памяти тут же вспыхнули события того рокового дня в долине Валь-д’Отен.

Очень скоро после его отъезда префектура – в точности, как и предполагала наша мать – начала расследование убийства у водопада, но с приходом войны оно было тут же прервано.

Теперь же кто-то вновь заинтересовался этой старой, почти забытой историей.

И я подумал о Санто, о Челесте, но прежде всего о Джозуэ.

Хотя бы этот малыш имел право расти рядом с отцом и матерью, раз уж нам с братом было суждено остаться сиротами.

Прислонившись к дверному косяку, я опустил взгляд на пол.

Все, что я увидел, – это свои ноги.

Рядом с моими ботинками на полу не было никакой другой обуви.

Ни женских туфелек.

Ни детских ботиночек.

Абсолютно ничего.

Я шагнул за порог, и от сквозняка дверь у меня за спиной с треском захлопнулась.

Жандармы, которые уже выходили со двора, услышали шум и обернулись.

Я посмотрел им прямо в лицо.

Коленки у меня дрожали.

Но я уже решился.

Во рту все пересохло.

И все равно я попытался сглотнуть.

Затем набрал в грудь воздуха и, прежде еще, чем мог бы успеть передумать, резко выдохнул его вместе с двумя словами.

– Это я, – услышал я собственный голос.

С этого момента пути назад больше не было.

– Что «я»? – спросил тот, что был старше по званию.

– Я тот, кого вы ищете.

– А кого мы ищем?

Я снова глубоко вдохнул и выдохнул.

И почувствовал себя так, как когда в горах ты оказываешься в шаге от пропасти.

Но все, что мне оставалось, – это продолжать то, что я начал.

– Я убил тех людей в долине Валь-д’Отен. Это был я. Санто здесь ни при чем. Он просто мой брат.

Они молчали.

– Брат-близнец, – уточнил я.

В этот момент я увидел рядом с собой свою мать.

Не уверен, что это было лишь игрой воображения.

Я видел ее так же отчетливо, как вижу сейчас ручку, которой пишу это письмо.

Она стояла неподвижно – с гладко убранными назад волосами, в темном платье и с косынкой на голове.

Потом прижала к груди свою натруженную, такую знакомую руку.

– Сынок, – произнесла она.

Двадцать пять

– Он сдался полиции! – воскликнул я, подняв глаза от письма и с волнением глядя на Гвидо Контина по прозвищу Коньяк.

Тот и бровью не повел.

– Иногда, чтобы обрести свободу, нужно ее потерять, – только и ответил он.

И долго еще после этого сидел молча, о чем-то размышляя.

– Мне пора идти к Жене, – сказал он наконец, встряхнувшись от своих мыслей. – Мне следует уделять ей немножко больше времени, а не то она от меня уйдет, и к тому же она со вчерашнего дня еще не ела.

Не прибавив больше ни слова, Гвидо Контин по прозвищу Коньяк поднялся с места, аккуратно сложил в папку лежавшие на столе листки и направился к выходу из остерии.

Прежде чем выйти за дверь, он обернулся.

– Завтра дочитаем, вы не возражаете, синьор Франческо?

– Может, вы потом вернетесь, и мы дочитаем сегодня? – спросил я.

Я горел желанием узнать, что же будет дальше.

– Потом будет три часа, – отвечал он. – А вы же знаете, что бывает в три?

Я кивнул.

– Вам нужно идти слушать людей в доме престарелых.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк улыбнулся.

– Тут есть еще один момент, – добавил он.

– Какой именно?

– Если мы дочитаем все письма сегодня, то мы с ними закончим. Но мы же не хотим заканчивать. Разве вы хотите заканчивать?

– Нет, – помотал я головой.

Выслушав мой ответ, он удовлетворенно кивнул и, не произнеся больше ни слова, закрыл за собой дверь.

Я еще какое-то время сидел, глядя в окно на зеленые ели, густо утыкавшие склоны словно булавки; эти деревья, над которыми возвышались, взмывая в небо, головокружительные каменные вершины.

Вскоре я тоже отправился домой.

Я пересек центр Тай-ди-Кадоре – площадь, где останавливались автобусы, и большое шоссе, ведущее в Кортину, – а затем поднялся по улице Ка-де-Поло, выйдя прямо к церкви.

С каждым шагом перед моими глазами вставали ветхие дома со старыми, еще черепичными крышами, заброшенными сенниками и чердаками, битком набитыми воспоминаниями.

– Неужели возможно, чтобы именно здесь и происходили все эти события? – думал я. – Интересно, знал ли дедушка эту историю?

На следующее утро, ровно в семь часов, я услышал звонок в дверь.

Я крепко спал, но трель звонка была такой долгой, что в конце концов я проснулся.

Поспешно