Онесто - Франческо Видотто

натянув брюки и сунув ноги в шлепанцы, я нашарил на тумбочке очки и, цепляя их на ходу на нос, спустился вниз.

– Одну секунду, – крикнул я, сбегая по лестнице.

Наконец я добрался до двери и распахнул ее настежь.

Передо мной, сжимая в руках небольшую черную папку, стоял Гвидо Контин по прозвищу Коньяк.

Стоило ему меня увидеть, как он взял меня под руку и потянул за собой, мелко семеня по гравийной дорожке.

– Постойте, я же в шлепанцах.

Но он не остановился.

Лукаво усмехнувшись, он свободной рукой поддернул одну из брючин.

– Так и я тоже, – хмыкнул он.

Я взглянул на его ноги, и это было правдой.

На ногах у него красовалась пара бордовых шлепанцев, которые были ему слегка велики.

И таким образом мы с ним – оба в тапочках – зашагали под ручку вдоль улицы Россо, а потом вдоль улицы Ка-де-Поло, чтобы выйти на улицу Реджа.

Наш путь проходил мимо церкви Сан-Ка́ндидо, и Гвидо Контин по прозвищу Коньяк захотел ненадолго у нее задержаться.

Крепко ухватившись за металлический поручень, он с трудом вскарабкался на несколько ступенек и подошел к мраморной мемориальной доске, установленной на фасаде.

На ней был выбит длинный список имен, а сверху над всеми ними шла надпись из медных букв, гласившая:

Тай-ди-Кадоре – своим погибшим на войне и пропавшим без вести землякам.

Здесь он остановился и осенил себя крестным знамением.

И долго стоял молча: лишь губы у него шевелились, пока он одно за другим читал эти имена.

– Рай – это подвиг, – произнес он наконец.

– Как вы сказали? – переспросил я.

– Рай – это подвиг, синьор Франческо, – повторил Гвидо Контин по прозвищу Коньяк.

– Какой подвиг?

– Умереть, чтобы другие могли жить. И все эти люди его совершили. – И он посмотрел на меня своими ясными безмятежными глазами.

Я поднял голову и тоже вгляделся в доску.

Имена на мраморе шли идеально ровной колонной, и рядом с каждым была указана дата рождения и дата кончины.

Эне́а Вито Вечелио 1893–1917

Элизео Модесто Контин 1896–1916

Франческо Примо Колетти 1897–1917

И за ними еще многие-многие другие.

– У многих по два имени, – заметил я.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк кивнул, и я услышал его глубокий вздох.

– Каждому из нас стоило бы иметь по два имени, – сказал он. – Так что, когда ты от себя устанешь, ты сможешь стать другим человеком.

Постояв, мы снова тронулись в путь и завершили нашу прогулку на улице Монте-Рите[37], где уселись на железную с деревянным сиденьем скамейку, перед которой открывался вид на колокольню Тай-ди-Кадоре: теперь мы смотрели на нее сверху, и она выглядела слишком большой – непропорциональной по сравнению с казавшейся совсем крошечной церквушкой.

И там, на этой самой скамейке, Гвидо Контин по прозвищу Коньяк вручил мне последнее письмо.

Дорогой Перевал Пириа,

если хорошенько подумать, то часто мы тратим жизнь на то, чтобы достигнуть вершины, хотя на самом деле нам нужен был лишь перевал.

Нужно место, с которого мы могли бы все начать заново и пройти уже по другому пути.

Место, где нашим глазам открывается необъятный простор, где нас бодрит ветер и где тропинка начинает потихоньку спускаться вместе с новой, с иголочки, жизнью.

Если говорить обо мне, то я вернулся в Поццале-ди-Кадоре спустя сорок пять лет и три месяца.

Не то чтобы я столь долгое время провел в тюрьме, вовсе нет.

К сожалению, в самом скором времени после моего ареста мой брат заболел.

У судьбы порой бывает какая-то своя, безжалостная ирония.

Он написал мне собственноручно.

Рассказал о высокой, несбиваемой температуре, о болях в животе и о кашле, который все никак не оставлял его в покое.

Вместе с письмом он отправил мне фотографию Джозуэ.

Я достал ее из конверта, поднес к глазам и вгляделся в этого мальчика, бывшего вылитым портретом своей матери.

У него были точно такой же нос и то же самое выражение глаз.

Однако от моего брата мне не удалось найти в нем ни черточки.

Не прошло и двух недель, как я получил второе письмо, на этот раз уже от Челесте.

Всего несколько слов, написанных этим ее чудесным, ровным, с сильным наклоном почерком в центре чистого белого листа.

Дорогой Онесто, Санто ушел от нас на небо.

И этих слов было достаточно, чтобы разрушить жизнь, какой я ее знал.

Выйдя из тюрьмы, я оказался одиноким как перст.

Я был наконец свободен.

Совершенно свободен.

И тем не менее я не представлял, что мне делать со всей этой свободой.

Я решил, что не стану возвращаться в Поццале.

Там, наверху, у меня больше ничего не было – только воспоминания и одиночество.

И поэтому я перебрался в окрестности Тренто и около года с небольшим провел в тамошних краях.

Я работал официантом в траттории, но это занятие было мне не по душе, так что я снова переехал.

В итоге я очутился в Каризоло – маленькой деревушке, приютившейся в тени горы Адамелло, – и там подрядился работать лесорубом, как будто мне хотелось, чтобы моя жизнь в точности повторяла жизнь моего брата.

Работа была очень утомительной.

С утра и до вечера валить ели, зачищать ели, перетаскивать ели.

Возвращаясь в свою крошечную квартирку, я падал с ног от усталости, так что у меня не было сил даже думать, и это казалось мне великим благом.

Но потом однажды я почувствовал, что мне нужно вернуться.

Вот так, ни с того ни с сего.

Это случилось совершенно неожиданно.

Как-то раз я проснулся, посмотрел в окно и почувствовал тоску по дому.

По запахам родной деревни.

По своим горам.

Сам не знаю по чему.

И тогда я взял отпуск.

Впервые с тех пор, как я начал эту свою работу дровосека.

– Я могу попросить неделю отгулов? – спросил я у хозяина.

Дело было в конторе, и он сидел за письменным столом.

Он поднял глаза и, наклонив голову, чтобы лучше видеть меня поверх нацепленных на нос очков для чтения, спросил:

– С тобой все в порядке?

Я кивнул.

– Да. Просто мне нужна неделя.

И я уехал.

Я не знал, что меня встретит дома.

Ведь годы меняют места и людей.

Только не горы: те-то, конечно, остались неизменными.

А в остальном – кто его знает!

После шести с лишним часов пути