Онесто - Франческо Видотто

Глаза у него были красными и блестящими.

Стоя передо мной, он с трудом сглотнул.

Губы его ритмично сжимались и разжимались.

Я видел, что его борода и усы шевелились тем же ритмичным образом.

Рот у него открылся в попытке что-то сказать, но голос его не послушался, и он не смог выдавить ни слова.

Он снова и снова набирал в грудь воздуха и собирался начать говорить, но слова не хотели выходить наружу.

Тогда он закрыл рот.

И молча опустил голову, уставившись взглядом в землю.

Ореховая палка задрожала, поднялась в воздух и обрушилась на пол.

Ударила по нему со всей силы.

Я услышал стук дерева по каменным плитам крыльца.

После этого он протянул мне небольшую черную папку, которую держал в другой руке.

Я взялся за нее, но он так и держал ее, не отпуская.

И снова поднял на меня взгляд.

Затем сделал усилие, постаравшись как следует вдохнуть, разлепил губы и вместе с несколькими словами выдохнул малую толику попавшего в грудь воздуха.

– Челесте больше нет, – сказал он с простотой и отчаянием ребенка.

Я молчал, удрученно глядя на его трясущийся подбородок.

Прислонив свою палку к стене, он ласково провел пальцами по старой обложке.

– Жди меня, – добавил он.

Только после этого он отдал мне папку вместе со всеми письмами.

Затем развернулся, подхватил палку и, не произнеся больше ни слова, направился обратно по садовой дорожке.

Я помню его таким, каким он выходил за калитку моего сада.

Спиной, в низко надвинутой на голову шляпе и с ногами, медленно переступавшими по гравию в слишком больших для него бордовых шлепанцах.

Мой друг умер неделю спустя – через десять дней после Челесте.

Его обнаружил приходской священник: он сидел у себя на кухне за столом и перед ним были наполовину полный стакан красного вина вместе с краюшкой черствого хлеба, а рядом лежала его новенькая идеальная челюсть.

Священник зашел к нему поздороваться и увидел, что он не двигается, замерев на месте с руками, сложенными на животе, прикрыв глаза и откинув назад голову.

Казалось, будто он улыбается.

На следующий день после похорон было жарко, с самого утра в небе светило яркое солнышко, а я чувствовал настоятельную необходимость проветриться.

Поэтому я собрал рюкзак, и мы вместе с Лучией отправились лазать по горам.

Она не в таком уж восторге от этого вида спорта, в котором приходится карабкаться ввысь по кручам, но время от времени ей случается составлять мне компанию, потому что лазать по горам в одиночку – очень плохая идея.

Я убедился, что в рюкзаке есть все необходимое снаряжение – карабины, несколько строп, оттяжки, пара-тройка френдов[40], обвязка, горные ботинки и веревка, – и мы с Лучией сели в припаркованный у крыльца Паджеро.

Подпрыгивая на колдобинах, мы начали путь наверх по старой разбитой грунтовке, которая, петляя и извиваясь, с трудом взбирается от Поццале к приюту Антелао.

Мы оставили машину у палисадника перед домом, на ходу поздоровались с Ливио – он живет на границе земли и неба и встречает путников радушной улыбкой – и, оживленно болтая, устремились вверх по тропе, ведущей к Перевалу Пириа.

Шаг за шагом, как это всегда бывает в горах, слова постепенно смолкали, уступая место дыханию.

Не прошло и получаса, как мы увидели след почти неприметной тропинки, которая брала резко вправо, углубляясь в самое сердце густых и колючих зарослей горной сосны.

Мы свернули на нее.

Совсем скоро мы уже находились над плато Пьян-деи-Чаваи и оттуда вышли прямо к подножию каменной плиты, где я нашел фотографию Челесте.

Мы достали снаряжение и приготовились.

Каких-нибудь несколько минут – и мы уже лезли вверх по скале.

Когда ты карабкаешься на гору, мир вокруг тебя исчезает.

Именно это мне и нравится в подобном занятии, что это больше, чем спорт, это жизненная философия.

Неважно, насколько сложным является подъем, насколько высока гора или насколько далеко земля у тебя под ногами.

Достаточно оторвать ноги от земной тверди – пусть даже на полметра, – как мысли начинают рассеиваться, пока не исчезают совсем.

Остаетесь только ты и пустота у тебя под ногами, и эта пустота становится точкой опоры для твоего сознания.

Прижавшись лицом к стене, ты прислушиваешься к своему дыханию и в конце концов обретаешь равновесие.

Ты учишься доверять.

Веревке.

Своему товарищу.

Самому себе. Огню, горящему у тебя внутри.

И ты поднимаешься, двигаясь плавно и легко, будто в вертикальном танце.

Многие думают, что для скалолазания нужна сила, но на самом деле все совсем наоборот.

Чтобы залезть на гору, важно не уметь держать – важно уметь отпускать.

Все что угодно.

Отпускать страх, неуверенность, сомнения, гарантии, проблемы, решения, прошлое, будущее, достижения, точки опоры.

Абсолютно все.

Отпускать это в непрерывном движении, приближающем тебя к небу.

Как-то так.

И именно таким образом – шажок за шажком, сантиметр за сантиметром – мы с Лучией поднялись на вершину горного утеса и там уселись, чтобы дать отдых усталым рукам, на траве на краю обрыва, под которым разверзлась пустота.

Болтая ногами в воздухе, мы сидели и любовались завораживающей панорамой.

Какая свобода!

На небе не было ни облачка, и острые вершины поднимались одна за другой над горизонтом, вычерчивая электрокардиограмму мира.

Спальти-ди-Торо, Кридола, Монтанель, гора Лонга, гора Пера, Пельмо, Дуранно, гора Мандрин, Чаудерона.

Раньше просто горы, а после писем Онесто – еще и люди.

– Зачем кто-то станет писать горе? – спросил я у Лучии.

Она немного помолчала, задумавшись.

– Люди пишут тем, кого любят, – это было все, что она сказала.

Мы еще посидели и затем вернулись на землю, спустившись по двойной веревке.

Снова оказавшись у своего рюкзака, мы убрали в него снаряжение, но прежде, чем вскинуть его на плечи, я расстегнул большой наружный карман и вытащил из него газетный сверток.

Я развернул его: внутри была рамка в форме подковы, в которую я решил вставить фотографию Челесте.

За новеньким сияющим стеклышком, рядом с черно-белым изображением ее юного прекрасного лица, я поместил цветной снимок Гвидо Контина по прозвищу Коньяк, который широко улыбался во весь беззубый рот, сидя в кресле у дантиста.

Я подошел к тому месту в скале, где много месяцев назад я нашел ее портрет, и, отыскав ту же самую выемку, поставил туда фотографию и хорошенько прижал большим камнем, чтобы ее не сдуло ветром.

Через несколько шагов я обернулся, чтобы на них