Онесто - Франческо Видотто

Он окинул любопытную толпу взглядом, взял карты, одну за другой показал их публике, затем перетасовал и разложил вверх рубашкой на днище бочки.

Его руки двигались столь медленно, что всем нам показалось, что мы ясно увидели, в каком месте очутилась карта другой масти.

– Найдите красную карту и получите денег всемеро больше, чем поставили, – прокричал он.

Все мы, живущие в горах, переглядывались удивленно и недоверчиво.

Мы хорошо знали, что значит заработать хотя бы одну монету, и тем более хорошо знали, сколько усилий нужно приложить, чтобы заработать целых семь.

Ни у кого не хватало смелости сделать свою ставку – до тех пор, пока Цок, тоже бывший в числе зевак, не опустил сольдо на третью карту и не выиграл.

Невероятно. Оттоне перевернул карту, затем открыл кошелек и заплатил обещанное.

Сразу же вслед за этим он вновь смешал свою тощую пачечку и медленно разложил карты на днище бочки.

И тут разразился ад.

Наши друзья все ставили и ставили, и я тоже рискнул, но каким-то неведомым образом никто из нас больше не угадал, и Оттоне оставалось лишь набивать свои карманы.

– Глаз быстр, но рука все равно обманет, – приговаривал он.

И это было правдой. Эта самая рука обманывала нас вовсю.

Санто живо следил за игрой.

Ему, как и всем, тоже казалось, что он угадал, но напрасно.

Он советовался с Челесте и со стоявшим тут же рядом с нами Сиро, и часто их мнение совпадало, но все равно всегда было ошибочным.

Оттоне демонстрировал всем карты черной масти и единственную карту красной и предлагал всем желающим взять их в руки, как бы говоря, что здесь нет ни обмана, ни фокуса.

Довольно долгое время он еще продолжал глумиться над нами, простофилями, так ни разу и не проиграв.

Всякий раз, когда он переворачивал карту, мы лишь потрясенно стонали от разочарования.

Перед тем как собрать манатки и вернуться к себе в шатер вместе с цирковыми товарищами, он кинул карты последний, неизвестно уже какой по счету раз.

Как и всегда, он показал их публике, затем перетасовал их и разложил одна за другой.

– Найдите красную карту, – говорил он. – Делайте ваши ставки. Глаз быстр, но рука все равно обманет.

В это мгновение откуда-то сзади подошли двое мужчин и, отодвинув нас в сторону, оказались у бочки: один из них приставил палец к выбранной им карте и держал, не отпуская.

– Вот эта, – сказал он.

– Верное дело, эта, – добавил его приятель.

Мы с Санто и Сиро посмотрели на них и переглянулись.

– Это же те живодеры, с лисицами, – тихонько сказал мне брат. – Помнишь?

– Да, голос тот же, – согласился Сиро.

Тем временем Оттоне поднимал указанную ему карту и делал это очень медленно.

Сначала он проверил ее сам.

Он склонился над бочкой и, отогнув краешек карты, бросил быстрый взгляд под рубашку, а затем, молниеносным движением выдернув ее из-под пальцев живодера, продемонстрировал ее публике.

Все присутствующие увидели черную семерку пик!

Ставка была проиграна.

– Пожалуйста, ваши деньги, – попросил Оттоне, протягивая шляпу.

Но эти двое и ухом не повели: они развернулись к нему спиной и, сыпля проклятиями, отправились своей дорогой.

– Эй, – позвал он их. – Эй, синьоры.

Но они уже были далеко.

Я повернулся к Челесте, чтобы спросить, не узнала ли и она тоже эти голоса. И увидел ее окаменевшей.

С широко раскрытыми глазами и побелевшими губами она смотрела, как они идут через площадь, и, пока она на них смотрела, по ее щекам струились слезы.

Взяв Санто под руку, она крепко прижалась к его плечу.

Тогда мой брат тоже взглянул на нее.

– Что с тобой? – спросил он и, произнося эти слова, следил за ее взглядом, пока не увидел спины тех двоих, уходивших от нас все дальше.

Он посмотрел на них, перевел взгляд на Челесте, затем снова на них.

Тогда он догадался.

Догадались мы все.

Наша подруга так и стояла, остолбенев.

Она молчала, и лицо ее было мокрым от слез, как и ее туфельки светлого бархата, и ее юбка, которые становились такими же мокрыми, как и ее щеки.

Двадцать один

Я посмотрел на Гвидо Контина по прозвищу Коньяк, а он посмотрел на меня.

Скала Мандрин,

ты была там.

И так же, как и я, видела все, что происходило в то утро в начале мая 1940-го.

Только пробило десять, а руки у меня уже ныли от усталости.

Когда ты целыми днями плетешь стулья из соломы, то в конце концов подушечек пальцев ты уже почти не чувствуешь.

Вообще, это странно, потому что из-за постоянного натягивания веревок пальцы у тебя становятся твердыми, как железо, и кажется, что им все уже должно быть нипочем.

И тем не менее боль в них отдается все глубже и глубже, пока тебе не приходится делать перерыв, чтобы дать им немного отдохнуть.

Так что я встал и, прервав работу, поднялся наверх в спальню.

Рита была на кухне вместе с моим братом.

Мать штопала фартук, тогда как он помешивал поленту в котелке, стоявшем на плите.

Он мешал ее, не останавливаясь, чтобы не допустить появления комочков.

Не помню уже, почему в тот день он был дома.

Войдя в спальню, я опустился в углу на колени и, нащупав пальцами нужные половицы, осторожно приподнял.

Из-под них я достал мешочек, набитый монетами, где вдобавок было несколько банкнот.

С того самого дня, как я ездил вниз в Беллуно, я стал прятать здесь те немногие сбережения, которые мне удавалось отложить.

Ослабив завязки, я сунул в мешочек дневной заработок, затем вновь затянул и убрал его на свое место.

Потом я снова спустился и, поскольку чувствовал, что мне нужен перерыв, спросил у Санто, не хочет ли он прогуляться.

– Сейчас только доварится, и пойдем, – откликнулся он.

И вскоре уже мы с ним шагали по тропинке, идущей вдоль кладбища Поццале и сбегающей оттуда вниз в Калальцо.

Пройдя через деревню, мы проследовали дальше, в Валь-д’Отен – долину, пробитую в горах рекой Отен.

День был теплый, и мы двигались бодрым шагом, болтая по дороге о будущем и о ребенке моего брата, который должен был вот-вот родиться.

За разговором мы незаметно вышли к плато Делла-Гравина и оттуда углубились в ущелье водопада.

Мы прошли вдоль высоких отвесных стен из влажного камня, внимательно глядя под