Онесто - Франческо Видотто

class="p1">Мне казалось неправильным входить в обитель греха в присутствии духовного лица, и я решил подождать, пока он пройдет мимо.

Сам же он был настолько погружен в слово Господне, что даже меня не заметил.

Но все же от его внимания не ускользнула та самая массивная дверь, перед которой он остановился.

По-прежнему не отрывая глаз от своего возвышенного чтения, он стукнул в дверь ногой.

Прозвучали два резких коротких удара.

Кончик ботинка неожиданно высунулся из-под рясы и с силой врезался в дерево.

– Бум, бум.

Замок в двери щелкнул, и массивная створка приотворилась, чтобы пропустить его внутрь и тут же вновь закрыться.

В ожидании я присел на каменную ступеньку.

Но монсеньор, кажется, не собирался выходить, поэтому я встал и уже хотел подойти к двери, как меня опередил какой-то торопливо шагавший солдат.

Он постучал и тоже вошел внутрь.

Я решил еще подождать.

Примерно через полчаса он наконец показался из-за двери и ушел восвояси.

И тогда я решился.

Набрав в грудь воздуха, я подошел к двери вплотную и постучал.

Мне открыли.

Внутри оказался просторный холл, где по левую руку были две комнаты, а в глубине виднелась ведущая наверх лестница.

Человек, открывший мне дверь, смотрел на меня без какого-либо выражения.

Глаза у него были затянуты бельмами.

– Добро пожаловать, – приветствовал он меня, после чего сделал пару шагов в сторону двери, пока до нее не дотронулся.

Он ощупал руками створки.

Нашел замок, убедился, что тот прочно заперт, и, наконец, уселся на стоявшую у двери низенькую скамеечку перед небольшим столиком.

Его глаза смотрели на стену напротив, однако ее не видели. Он был слепым.

– Пожалуйста, подойдите, – обратился он ко мне. – Какую комнату вы желаете?

В этом доме не использовались имена. Только номера.

– Даже не знаю.

– А, так вы здесь впервые. Никогда раньше не слышал вашего голоса. Или я ошибаюсь?

– Все так, – смущенно ответил я.

– Не стоит волноваться. Вы уйдете отсюда в полном удовлетворении, и скоро мы снова увидимся. Если можно так выразиться. – И слепой засмеялся. – Видите сзади табличку? – спросил он, ткнув пальцем на стену у себя за спиной.

Я поднял глаза. На стене висела жестяная плакетка с выгравированными на ней расценками.

Цена за «быстрый» визит составляла одну лиру сорок чентезимо, в то время как «двойной» стоил две лиры сорок.

Первая четверть часа оценивалась в три лиры десять чентезимо, полчаса – в пять лир и, наконец, целый час – уже в семь лир.

Чуть ниже также указывалось, что полотенце и мыло уже входили в стоимость.

Сунув руки в карманы, я пересчитал мелочь. Мне с трудом, но хватало.

– Оплата на верхнем этаже, – сообщил мне слепой. – У мадам Ванды, она ведет счет времени.

И с этими словами он протянул мне круглый жетон и замер в ожидании, держа руку на весу. Я взял жетон у него из пальцев.

Он был похож на монету, только деревянный.

В этот момент я услышал, как откуда-то со стороны лестницы донесся двойной звон колокольчика и немного погодя раздался скрип открывающейся двери.

Это означало, что одна из комнат освободилась.

– Прошу, – сказал мне служитель, указав рукой на ступеньки.

Я сунул в карман мнимую монету и поспешил к лестнице.

И еще не успел подняться наверх, как увидел, что мне навстречу идет какая-то темная фигура.

Приглядевшись, я узнал священника. Все так же важно и неторопливо он спускался по лестнице, устремив глаза в землю.

Все его внимание было нацелено на то, куда поставить ногу и как не встретиться взглядом с посторонними, потому что, если ты никого не видишь, тебе кажется, что и тебя никто не видит.

Неизвестно, сколько ему довелось в тот день пройти, чтобы оказаться там, где его никто не сможет узнать, ведь духовное лицо на плотскую любовь не имеет права.

Я был впечатлен тем, что этот дом посещался такими разными и в то же время столь похожими друг на друга представителями человечества.

Конечно, я был всего лишь плетельщиком стульев и мало что понимал в ученых вещах, но тем не менее я подумал, что, возможно, все мы всего лишь люди.

Ступенька за ступенькой мое сердце колотилось все сильнее и сильнее.

Когда я поднялся на верхний этаж, ко мне подошла Ванда и протянула руку.

Я отдал ей жетон.

Мадам бросила взгляд на висевшие на стене большие часы и с точностью до минуты записала время в тетрадочку.

Передо мной было пять дверей: три по правую руку, одна по левую и еще одна в конце коридора.

Она указала на вторую.

– Вот это твоя. Ты видел расценки?

Я кивнул.

– Хорошо. Я считаю время, которое ты там проведешь. Заплатишь на выходе.

Я снова кивнул.

Первая дверь была приоткрыта.

Я осторожно заглянул в щелку.

И увидел раздетую девушку, которая сидела ко мне спиной с белым тюрбаном на голове.

В глаза бросался длинный шрам, идущий от затылка к спине на ее свободной от волос шее.

Из других комнат тем временем доносились приглушенные звуки.

Одна только вторая дверь была распахнута настежь: это и была дверь назначенной мне комнаты.

Внутри находились кровать, фаянсовый умывальник на металлической подставке и зеркало.

Над изголовьем кровати висело четыре картинки и красовалась искусно выведенная бордовой краской по белой известке надпись:

Приветствуется использование парижской перчатки.

Смысла этих слов я не понял[30].

На кровати сидела женщина, одетая в одну комбинацию.

Она сидела ко мне в профиль, свесив босые ноги и опустив голову.

Она ждала.

Прядь вьющихся черных волос падала ей на лицо.

Моего появления она не услышала.

Я остановился у двери. И замер в нерешительности.

Затем протянул руку к дверному косяку, чтобы постучать.

Мне не хотелось быть невежливым.

И за мгновение до того, как костяшки моих пальцев опустились на дерево, я вдруг узнал черты ее лица.

Это была моя мать.

Девятнадцать

К тому моменту, как я закончил читать письмо, за столиком по соседству с нашим появились три человека: отец, мать и парнишка лет семнадцати.

Они приехали на машине Бог весть откуда и, припарковавшись на площади, вышли на улицу, чтобы освежиться.

Едва дверцы машины распахнулись, стало слышно, что они в полный голос ругаются.

То есть, если сказать точнее, парень молчал, тогда как родители чихвостили его на чем свет стоит.

Устроившись за соседним столиком, они окинули нас взглядом – меня и Гвидо Контина по прозвищу Коньяк.