Онесто - Франческо Видотто

– Это что-то такое, что, если сравнить его с небом, не померкнет при этом сравнении.

Я лежала там молча, не произнося ни слова и чувствуя такое счастье, что мне хотелось плакать.

Поэтому я сейчас и пишу тебе это письмо.

Ты хочешь быть моим небом, Санто?

Твоя Челесте[26]

Семнадцать

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк смотрел на меня и кивал.

– Какое чудесное предложение, – сказал он так, будто услышал только вторую часть этого письма.

Потом по своему обыкновению он наклонился вперед и, крепко упираясь ладонями в подлокотники, поднялся на ноги, а затем вышел на середину комнаты и начал танцевать.

Вы представляете себе его – с его-то слабыми, почти столетними ногами, больными коленями и длинной седой бородой?

Он гордо вышагивал по кругу, силясь, насколько это ему удавалось, подняться на цыпочки и волоча ноги по полу.

Шаркал ботинками и широко разводил руки, будто держал в объятиях невидимую, но весьма дородную женщину.

Старательно выделывал пируэты, откинув назад голову и сияя немеркнущей улыбкой.

Губы его шевелились, беззвучно отсчитывая такты воображаемого вальса, и вместе с тем чуть слышное мурлыканье воспроизводило его мелодию – фальшивую до последней ноты.

Но он, блаженно улыбаясь, все кружился под эту музыку, казавшуюся ему совершенной.

Да, вам стоило бы на это посмотреть!

Внезапно он задел голенью ящик с дровами и стукнулся так сильно, что звук удара разнесся на всю комнату.

Ящик был набит дровами под завязку, и, наткнувшись на него со всего размаху, он тут же остановился.

С досады он пнул его ногой. Но ящик, которому это было нипочем, не сдвинулся ни на миллиметр.

Зато сам Гвидо Контин по прозвищу Коньяк тут же бросил обнимать воображаемую партнершу и, выпучив глаза и разинув рот, стал искать для опоры что-то более реальное.

В какую-нибудь долю секунды он оценил все возможные варианты поддержки.

Но не нашел такого, что позволил бы ему устоять на ногах.

Его тело уже готовилось вот-вот рухнуть на пол, покорившись своей судьбе, потому что ничего другого ему больше не оставалось.

Я подскочил так быстро, как только мог.

И успел схватить его за рубашку, ровно посередине спины – примерно как хватают котенка за шкирку.

Он завис в воздухе на полпути к полу, не понимая, каким это образом у него получилось преодолеть закон всемирного тяготения.

Я поскорее просунул руку ему под мышку и вернул его в вертикальное положение.

Тогда он взглянул на меня.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк посмотрел мне прямо в глаза и произнес:

– Мне пора идти. Уже три.

И ровно в это мгновение будильник на моем телефоне зазвонил.

Восемнадцать

Два дня спустя я вновь встретил Гвидо Контина по прозвищу Коньяк на площади Тай-ди-Кадоре.

Завидев меня издали, он снял шляпу и высоко помахал ею в воздухе.

Я подошел к нему.

– Здравствуйте, синьор Франческо.

– Здравствуйте. Куда это вы направляетесь?

– Собирался заглянуть к вам, но раз уж вы меня опередили, то нам ничего не остается, как зайти в остерию, которая как раз на полпути.

И с этими словами он взял меня под руку.

– Скажите-ка, синьор Франческо.

– Что именно?

– У вас ведь есть того рода деньги, что обычно просят в остерии?

Я улыбнулся.

– Думаю, найдутся.

– О, как это замечательно.

Мы вошли в бар, и официантка, бывшая одновременно и кассиршей, и барменшей, и хозяйкой этого заведения, подошла к нашему столику.

Других посетителей, кроме нас, не было.

– Два стакана красного вина, – заказал я, взяв на себя инициативу. – И одну микетту[27].

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк выслушал мой заказ и одобрительно кивнул.

– И для меня, пожалуйста, тоже два стакана вина. Отличная идея! – эхом откликнулся он.

Девушка прыснула и посмотрела на меня.

– Я ни капельки не шучу, – со строгим видом произнес Гвидо Контин по прозвищу Коньяк. – С вином никогда не шутят.

И, подняв руку, он провел ею у себя перед лицом, будто желая продемонстрировать собственную серьезность.

Так что вскоре мы с ним сидели за дощатым столом, на котором красовались четыре полные до краев стакана вина вместе с небольшой булочкой.

– Хлеб и вино, – констатировал Гвидо Контин по прозвищу Коньяк. – Кто мы такие, чтобы оспаривать выбор Всевышнего?

Он оторвал немного мякиша и, смочив в вине, положил в рот.

– Ммм. Ммм, – несколько раз повторил он с набитым ртом, одновременно нащупывая что-то во внутреннем кармане пиджака. – Я нес вам вот это.

И он показал мне папку с оставшимися письмами.

Дорогая гора Скьяра,

для меня ты – гора, далекая от наших гор.

В первый раз, когда я спустился в Беллуно, встретила меня именно ты.

Когда Мансуэто Да Дамос вышел из нашего дома, он оставил меня одного с письмом Челесте в руках.

Я смотрел на эти листки, сложенные вчетверо, и решил не читать их, сказав себе, что это не мое дело.

Однако это была не единственная причина.

Мне было страшно, ведь совать нос в любовь, которую ты не можешь прожить сам, не стоит, ибо это не принесет тебе ничего, кроме боли.

И поэтому я поднялся на верхний этаж и положил их на подушку в изголовье постели – так, чтобы мой брат вечером смог их найти.

Он пришел домой вскоре после того, как вернулась наша мать, и сразу отправился наверх переодеться, однако прежде чем спуститься, задержался в спальне гораздо дольше обычного.

К столу он пришел, когда мы с Ритой уже начали есть минестроне.

Он ни слова не сказал о письме, но лицо у него было другим: оно сияло, так явно лучась улыбкой, что ему не было необходимости растягивать губы.

На следующее утро я снова оказался дома один и, поскольку было довольно зябко, поднялся наверх, чтобы взять шерстяной свитер.

Я вошел в спальню, и на табурете рядом с кроватью лежало письмо Челесте.

Порывшись в маленьком шкафу, я нашел искомое и уже собирался возвращаться вниз, когда мой взгляд вновь упал на исписанные ровным почерком страницы.

Я не хотел читать ее письмо, но какая-то неведомая сила подтолкнула меня это сделать.

Так что я сел на матрас, протянул руку – и там, где, как мне казалось, должно было быть два листка, лежал только один.

«Странно», – подумал я.

И, развернув листок,