Онесто - Франческо Видотто

Он помотал головой.

– Нет. Пока нет.

Я положил гребень на табурет, и мы вместе вышли на кухню.

Мы с ним сели за наш старый лиственничный стол, весь изрезанный и истертый временем и жизнью.

Я взглянул ему прямо в глаза. Мансуэто Да Дамос был человеком не из болтливых, и эта ситуация не стала исключением.

Он ответил мне столь же прямым взглядом.

– Вы выяснили, кто это был? – спросил я.

Я испугался, что на нее попытались напасть снова.

Он отрицательно помотал головой.

– Нет.

– Так что тогда? Что такое?

Он сидел молча.

– Она ждет ребенка, – сказал он после паузы.

– Кто? – выговорили мои губы, как если бы я не сразу понял.

– Челесте, – ответил он. – Она ждет ребенка.

И я почувствовал, будто у меня изнутри навсегда вырвали что-то, что было только моим.

– Я слышал, как Ромильда говорила об этом с моим отцом, – продолжал он. – Я думаю, с ней что-то может случиться.

– Они сделали все, что им хотелось, – пробормотал я себе под нос слова врача, уже не слушая, что говорит мой друг.

Мансуэто опустил глаза и стиснул руки так, что костяшки пальцев у него побелели, потом вновь вскинул на меня взгляд. Казалось, он колебался.

– Это ребенок Санто. Это Санто – его отец, – сказал он и тут же отвел глаза в сторону.

– Санто? – переспросил я. – Ты в этом уверен?

Услышав имя моего брата, я не почувствовал облегчения.

Хотя должен был бы.

Но вместо этого мне захотелось плакать, как если ты кого-то теряешь и знаешь, что это навсегда.

Мансуэто кивнул и одновременно с этим расстегнул свое длинное пальто, сунул руку за пазуху и вытащил пару сложенных вчетверо листков.

Крепко сжимая их в руке, он наклонился ко мне поближе.

– Ты должен передать это Санто, как только он вернется.

– Что это?

– Письмо для него. От Челесте.

Шестнадцать

– Ребенок! Вы поняли, синьор Франческо? Челесте ждала ребенка от Санто, – проговорил Гвидо Контин по прозвищу Коньяк, который выслушал письмо до конца, сохраняя благоговейное молчание.

И вместе с этими словами он поднес руки к лицу и от радости два раза хлопнул ими в ладоши.

– Но все-таки жаль беднягу Онесто, – решился заметить я. – Должно быть, для него это стало настоящим ударом.

При этих словах его взгляд снова сделался глубоким, как ночь в чаще дремучего леса.

Его глаза устремились в пустоту.

Казалось, он пристально вглядывался в пучину минувших лет.

Где-то там, в самой кромешной темноте он выбирал точку, мало-помалу озарял ее вспышками своей памяти – и, когда ему удавалось ее увидеть, он улыбался.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк улыбался, и его радость лучилась из каждой крошечной морщинки на его лице.

В эти мгновения, сияющий своей улыбкой без единого зуба, он невероятным образом напоминал новорожденного младенца.

Его лицо становилось красным и сморщенным, глаза превращались в узкие щелочки, а усы разъезжались, открывая для обозрения голые розовые десны.

Именно тогда – и только тогда – он оглаживал бороду.

– Не думаю, что он был таким уж беднягой. Наоборот. Разве что только поначалу беднягой, это да. У него ничего не было. Но потом… Потом у него появился брат, и мать, и даже племянница, и невестка, и большая любовь.

– Но ведь его любовь принадлежала не ему. Она принадлежала Санто, – возразил я.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее, и посмотрел на улицу в маленькое окошко над плитой.

Выражение его лица изменилось.

Оно сделалось серьезным. Почти грустным.

– Любовь не имеет хозяев, синьор Франческо. Ею нельзя обладать. Ее можно только дарить. – И он снова взглянул на меня и снова мне улыбнулся.

Потом положил ладони на подлокотники, слегка приподнялся и подвинулся на самый краешек своего кресла.

Взяв со стола папку, где бережно хранились листы, исписанные им самим, и Онесто, и Бог знает кем еще, он стал просматривать ее содержимое.

И так перелистывал страницы одна за другой, то и дело смачивая языком подушечку указательного пальца, пока наконец не нашел то, что искал.

Он протянул мне два сложенных вчетверо листка желтоватой бумаги – до того тонкой, что я боялся повредить ее просто тем, что держу ее в руках.

Крайне осторожно я развернул листки и прочел первые слова, написанные очень аккуратным, с сильным наклоном почерком.

Буквы бежали вдоль строчек одна за другой – одинаковые и ровные, с всегда четкими и правильными очертаниями. Мысли, выраженные таким идеальным образом, казались, в свою очередь, совершенными.

– Вот оно, это письмо, – только и сказал он.

Листок первый

Дорогой Санто,

я пишу тебе, потому что это единственный способ все тебе рассказать: говорить об этом вслух у меня бы не получилось.

Эти последние месяцы стали для меня настоящим кошмаром, и я больше не в силах выносить его одна.

Каждый раз, когда я об этом вспоминаю, мне кажется, будто я схожу с ума, и я чувствую себя грязной. Не знаю почему.

Малейший шум наполняет мое сердце ужасом, и мысленно я снова возвращаюсь к тому страшному дню.

Я шла обратно домой с выстиранным бельем, как вдруг внезапно перестала что-либо видеть.

Я почувствовала, как кто-то схватил меня сзади.

Две сильные руки крепко обняли меня, не давая пошевелиться, а моя голова оказалась внутри мешка из рогожи.

Выронив на землю чистые простыни, я стала вырываться изо всех сил, какие только у меня были, и громко закричала, но едва я успела закричать, как горло мне сдавила веревка.

Она прочно удерживала у меня на голове мешок и почти не давала мне дышать.

Я почувствовала, как узел на ней затягивается.

– Будешь орать, я тебя придушу, – произнес чей-то голос прямо над моим ухом.

Тогда я замолчала, и, благодарение небу, веревка немного ослабла.

Мне связали еще и запястья, потом взвалили на плечо и перенесли куда-то на несколько десятков метров.

Сквозь рогожу я могла видеть, что меня несут по лесу, потом я услышала скрип деревянной двери, которая открылась и тут же снова закрылась, а потом наступила полная темнота.

Меня сбросили на пол.

Я слышала шаги моих похитителей и их приглушенные голоса.

Их было двое.

Один схватил меня за талию и вновь приподнял с пола,