Онесто - Франческо Видотто

Мать застыла как вкопанная, глядя как ворота казармы закрываются у нее перед носом.

Я направился к ней.

– Пойдем, нечего нам здесь делать, – сказал я ей.

Мать не шелохнулась.

Она явно ждала, что что-то произойдет, – и действительно кое-что произошло.

Совсем скоро солдат, прежде не хотевший ее пускать, вернулся.

Он шел быстрым шагом, торопливо переставляя ноги.

Подойдя к ней, он сделал ей знак следовать за собой.

А затем приоткрыл ворота и позволил ей войти.

Я остался ждать в одиночестве на поднимавшейся в гору дороге, в то время как мать скрылась внутри огромного здания казармы.

Прошло не так много времени, и она уже вновь стояла со мной рядом.

Снова взяв меня под руку, она сделала знак, что мы можем идти.

– Я попросила солдат передать записку твоему брату. Завтра утром они должны ехать в Санто-Стефано на моторном транспорте, – сообщила она, предупреждая мое любопытство.

– И что они тебе ответили?

– Что передадут.

И, произнося эти слова, она кивнула.

– И что, достаточно было просто их попросить?

Она снова кивнула.

Четырнадцать

Любезный Перевал Сант-Антонио,

хочу поблагодарить тебя за то, что ты позволил перейти через себя моему брату, ведь здесь, в горах, всякое может случиться.

Я не помню, сколько дней прошло с тех пор, как моя записка отправилась вместе с военным транспортом, может, неделя или чуть больше.

Было утро, и я сидел за работой, когда дверь распахнулась и на пороге появился Санто.

Наша мать в это время ушла на рынок.

Весь взмокший от пота, с пунцовым лицом, он молча смотрел на меня.

Я его таким никогда не видел.

Пройдя в кухню, он опустился на стул, даже не сняв с головы берет.

Он почти всегда его носил – с той самой Страстной пятницы вот уже столько лет назад.

Со временем голова у него выросла – в точности, как он и говорил, – и теперь берет сидел на нем идеально.

– Ты здесь, – сказал я, поспешив ему навстречу.

Он кивнул.

– А как тебе удалось вернуться?

– Пешком. Я пришел пешком.

– От самого Санто-Стефано?

Он снова кивнул.

– Я шел всю ночь и все утро. Поднялся к перевалу Сант-Антонио, а потом вниз до Ауронцо. Оттуда меня немного подбросили на телеге, перевозившей хворост, а затем, от Калальцо, снова пешком.

– Ты, наверное, жутко устал.

– Я прочел записку, которую ты для меня передал, – сказал он вместо ответа. – Я прочел ее и тут же попросил разрешения отсутствовать на работе три дня. Мне сказали, что об этом не может быть и речи.

– Ну а ты что?

– Ну а я послал их ко всем чертях и все равно ушел.

– А как же работа?

– Найду другую.

– Ляг чуть-чуть полежи, – сказал я ему. – Отдохнешь, и пойдем к Челесте.

Брат поднялся с места и, ни слова ни говоря, отправился в спальню.

Через несколько минут он уже снова был внизу и стоял у моей двери.

– Онесто, я не в состоянии сейчас отдыхать. Пойдем сразу к Челесте.

Я бросил наполовину сделанную работу, молча встал, взял куртку, и мы вместе вышли из дома.

Санто шагал стремительно, сунув руки в карманы и сжав кулаки.

– Как ты ее нашел? – спросил он, и я рассказал ему все в подробностях.

– Но кто это мог быть?

Я помотал головой.

Никаких мыслей на этот счет у меня не было.

Совсем скоро мы уже были у дома Фульвио Да Дамоса.

Мы с ним вместе подошли к двери, и Санто постучал.

Нам открыла Ромильда.

Ее лицо мне никогда не забыть – суровое и твердое как камень, с застывшей на нем гримасой боли.

Она открыла дверь и осталась стоять неподвижно, преграждая нам путь.

В руках у нее была тряпка, и она молча смотрела на нас.

Тогда мой брат стянул с головы берет.

– Мы пришли навестить вашу дочь, – сказал он.

Ромильда не шелохнулась.

Она так и стояла, не произнося ни слова, заслоняя собой вход, пока к нам не вышел ее муж.

Фульвио положил руку ей на плечо, но она, казалось, этого даже не заметила.

– Дай ребятам пройти.

Только тогда она со вздохом посторонилась.

Наверное, в ее глазах виноватыми были мы все.

Фульвио поскреб свою курчавую голову.

Он был крайне немногословен, совсем как его сын.

Крепкий, как лиственница, он справлялся с жизнью, как мог – постоянно работая.

С утра и до вечера он гнул спину то в лесу, то на огороде.

Когда его дети ходили в школу, он ненадолго выпрямлялся и провожал их глазами, глядя, как они, зажав книги под мышкой, удаляются по лесной тропинке.

Тогда его губы трогала чуть заметная улыбка, и он смотрел на свои большие грубые руки, перепачканные землей и смолой.

Он в точности не знал, что такое образование, но культура казалась ему чем-то не столь низким, как земля, а спина его ребят была ему дороже, чем своя собственная.

– Спасибо еще раз, что ты привез ее домой, – сказал он мне.

Я опустил глаза.

– Проходите. Челесте в постели, но, кажется, она не спит.

Мы прошли на кухню.

В доме висела тяжелая атмосфера, как когда случается что-то страшное.

На кухне был Мансуэто, молча сидевший за столом.

Я с ним поздоровался. Он встал и крепко обнял меня.

Фульвио Да Дамос проводил нас до двери в комнату Челесте и, приоткрыв ее, заглянул внутрь. Одеяло слегка пошевелилось.

– Доброе утро, отец, – произнес слабый голос.

– Тут твои друзья, – сообщил он ей, – Онесто и Санто.

Тогда Челесте села в кровати, поправила, как могла, волосы и натянула одеяло до самого подбородка.

Убедившись, что все в порядке, Фульвио Да Дамос пропустил нас к дочери.

Я переступил порог и замер у двери.

В полумраке комнаты передо мной было ее лицо с распухшими губами и все еще черным заплывшим глазом.

На лбу у нее была рана – прямая вертикальная кровавая полоса, вокруг которой расползлась иссиня-фиолетовая гематома.

Возможно, это и был удар, заставивший ее потерять сознание.

Взглянув ей в глаза, я слабо помахал ей рукой в знак приветствия.

Челесте улыбнулась, но тут же поднесла ко рту ладонь: ей было явно больно растягивать губы.

Санто же прошел прямо в комнату.

Ему хотелось ее обнять, но вместе с нами был Фульвио и были Мансуэто с Ромильдой, а в те далекие годы любовь лучше было не выставлять напоказ.

Поэтому он взял