Онесто - Франческо Видотто

колени, я подобрала с земли твоего брата и стала тебя звать. Я кричала твое имя так громко, насколько хватало голоса у меня в груди. И, пока я кричала, я спрашивала себя, есть ли в этом смысл – ты ведь был такой маленький, что даже не мог ответить, – но я все равно продолжала кричать. Потом побежала вдоль ручья, обшаривая лес глазами. Я хватала ртом воздух и все равно задыхалась, в глазах у меня потемнело. Чем больше я отдалялась, тем мне становилось страшнее, что я делаю что-то не так, как будто уйти с берега озера значило потерять тебя окончательно.

Мысли у меня в голове путались, и мне казалось, что я больше ничего не понимаю.

В конце концов я все-таки отправилась в деревню в Калальцо. Там была целая куча людей, сновавших туда и сюда, и я с надеждой озиралась по сторонам. Я бегала по улицам с единственным оставшимся у меня сыном, прижимая его к груди. Я просила о помощи всех подряд. Я рыдала. Но это ни к чему не привело.

У меня остался только один ребенок, который, по иронии судьбы, был еще и вылитым портретом того, которого я потеряла, чтобы каждый день напоминать мне, каким бы он вырос.

Ребенок, потерявший родителей, говорит, что он сирота, но у родителя, у которого отнимают его дитя, нет такого слова, которое выразило бы его чувства.

Это что-то слишком страшное и жестокое, чтобы дать ему имя.

Восемь

Я оторвал взгляд от письма в тот самый момент, когда Гвидо Контин по прозвищу Коньяк наконец проснулся.

– Я храпел? – встревоженно спросил он.

– Нет.

– Ну и хорошо.

Он разгладил бороду, веером лежащую у него на груди, встал из-за стола, разминая затекшие ноги, и неторопливо вышел на улицу.

Я направился за ним следом.

На улице было холодно.

Горный воздух всегда с готовностью напомнит тебе, что ты жив.

Я поежился и обнял себя за плечи.

Сразу над церквушкой Сан Дионизио взору открывалась вершина Антелао: она стояла незыблемо и тянулась ввысь, готовая поцеловать небо.

Я окинул глазами ее острый гребень, уже белый от снега. Гвидо Контин по прозвищу Коньяк в это время смотрел на лес, сильно поредевший после вчерашнего урагана.

После шквалистых порывов ветра там, где прежде густо росли деревья, теперь зияли широкие, как деревни, просеки.

Ветер повалил несметное количество стволов, и они лежали ровными рядами, одно за другим, как гигантские ребра горы.

В это мгновение церковные колокола прозвонили три раза.

Услышав их звон, Гвидо Контин по прозвищу Коньяк перевел взгляд на колокольню.

– Три часа, – сказал я.

– Несомненно так, – ответил он, улыбаясь усами и деснами. – Если вы не возражаете, мне пора идти.

– Может, вас подвезти? – спросил я.

– Нет, что вы. Я с удовольствием прогуляюсь. Мне и нужно-то лишь спуститься до дома престарелых.

– У вас там друг?

– Много. У меня там много друзей.

– Понятно, – откликнулся я.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк посмотрел на меня и снова улыбнулся.

Он не прибавил больше ни слова.

– Я могу вернуться, чтобы прочитать еще парочку писем?

– Ну конечно. А когда бы вы хотели вернуться?

– Не знаю. Да хотя бы завтра.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк уже собирался вернуться в дом, как внезапно замер на самом пороге.

И, ухватившись рукой за косяк в качестве опоры, обернулся.

– Тогда я пожелаю вам лучшее, что только может пожелать один человек другому, – сказал он.

– Что именно?

Сняв с головы шляпу, он слегка мне поклонился.

– Увидимся завтра.

И он улыбнулся.

Девять

На следующий день в заброшенной железнодорожной будке никого не было, но дверь была приоткрыта. Я постучал.

Затем, не услышав ответа, тихонько ее толкнул.

Стол выглядел в точности так, как я его оставил, и последнее прочтенное мной письмо все так же лежало на том месте, где я вчера сидел.

Я позвал Гвидо Контина по прозвищу Коньяк – один раз, потом другой.

Ответа не было.

Тогда я подумал, что не будет ничего плохого, если я войду: слишком уж разбирало меня любопытство.

– Можно? – спросил я, обращаясь к пустой комнате, и затем прошел внутрь, сел на вчерашнее место и вернулся к прерванному чтению.

«Пику Священников» – таким на этот раз был адрес.

Дорогой Пик Священников,

в деревне все до одного жители ходили на мессу и ходили, как правило, по воскресеньям.

Мне жаль тебе в этом признаваться, но это всегда была невыносимая скука, если не считать Страстной пятницы.

Вот уж в этот день можно было помереть со смеху.

Наш приходской священник заботился о том, чтобы колокола молчали, прикусывая язык в знак траура, ведь Господа Нашего Иисуса распяли, и поэтому было вовсе ни к чему поднимать трезвон.

Три висящие на колокольне веревки он связывал вместе и убирал их, прицепив к гвоздю на одной из балок – так высоко, чтобы до них было не добраться.

После этого он собирал в церкви всех нас, детей, и позволял каждому выбрать себе по ба́толе[13].

Их заранее готовил пономарь, раскладывая в ряд на скамьях.

Каждый из нас выходил из церкви со своей деревянной трещоткой – у кого-то на ней было одно зубчатое колесо, у кого-то два, а у кого-то и целых три, – после чего на нас возлагалась обязанность оповещать всю деревню, что приближается час мессы.

То есть мы, попросту говоря, выступали заместителями колоколов.

Мы ходили по улицам, разбившись на группки по двое или трое, вращали над головой наши деревянные орудия и поднимали такой дикий шум, что он доносился до самой опушки леса.

По этому случаю все мы, деревенские дети, собирались вместе.

С нами были братья Сиро – Джино и Барета, – в это время уже готовившиеся подниматься на горные пастбища, был Фабро со своей собственной батолой, которую специально для него смастерил отец, бывший кузнецом, был Ванни Далл’Аньола – сын адвоката, проказник и бедокур, против всех законных ожиданий, хлеще нас самих, были Джоаккино, Ори, Италия и был также Оче́ано.

Он был приемным ребенком – почти так же, как я, только вот его настоящая мама его потеряла, тогда как мне случилось снова найти свою.

– Ведите себя хорошо, – говорил нам священник. – Помните, что на эти два дня вы представляете собой глас Божий.

И мы приступали к своим обязанностям.

Мы расхаживали по округе – по