Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

красота эта ночная казалась теперь ехидной, зловещей. Пока я мотался так, вылезал еще кто-нибудь, глядел на луну, за ним появлялся следующий… Мы садились поближе, чадили сообща, приходил еще кто-нибудь, и таким образом к рассвету почти все оказывались на палубе, а говорили по-прежнему тихо, хотя будить было некого.

Так продолжалось до тех пор, пока не приехал к нам бригадир Гнездов.

— Замучили? — спросил он.

— Спасу нет, заедают!

— Когда тяму в голове нет, пропадайте. Может, кто и пожалеет.

— А у вас нет?

— Комара?.. У нас кадило на корме не затухает… Пока живем. А у вас что, ведра худого нет? А рыба пойдет, что делать будете? Лодыри вы царя небесного!

Почти всем звеном мы плавали в шлюпке на берег, натаскали там целую корму гнилых чурбаков, коряг, разломали, подожгли все это в ведре и вздохнули в сладковатом дыму свободно.

Снова зажили: застучал «козел», смех на корме ожил… Сутками метался над палубой густой влажный дым, тесня обнаглевшее комариное племя. Теперь кто-нибудь из нас постоянно уплывал на берег, подолгу бродил там в пустынной тундре, выискивая гнилушки, сухие водоросли, кору… Всякий раз отъезжающему на берег кричали с кунгаса: «Смотри комаров не привози!»

Так тянулись дни за днями, мы обживались и постепенно как бы забывали уже, зачем мы тут. Бессмысленно тянулось это «мертвое время», и нелегко было держать себя в руках теперь. Егорушка, миновав всякие сомнения, с новой решимостью заявил «не пойдет!» и жил спустя рукава. Куда девалось его рвение к работе! После всякой безрыбной переборки он незаметно уходил в жилонку и ложился на нары. Находил в это время какое-нибудь пустячное дело и магаданец Митя. А жилонку надо было перетягивать обратно в другой конец невода, и, как на грех, почти всегда против волны, ветра. Встав по два-три человека на конец, мы измучивались на этой работе и, когда закрепляли кунгас за поплавки-бочки, начинали упрекать нерадивых. Так возникала пустяшная ссора, обиды, от которых некуда было спрятаться. Девяткин, зорко следя за нашей жизнью, спокойно говорил лодырю: «Поезжай-ка проверь крыло» или «Вот вы двое идите воду из трюма вычерпайте». И все понимали, откуда это исходит, и мысленно уважали Девяткина. Один Николай Попов был вечно занят: сращивал концы, напевая, чистил и смазывал свое ружье или точил нож и разделывал на балык рыбу. В отличие от Попова, Вася Кириченко труженик был молчаливый, но такой же обстоятельный и честный. Сплавав за дровами или вычистив крыло, он тут же переодевался, будто дома, во все чистое, ложился на нары и надолго погружался в чтение. Однажды он вернулся с берега чистым, выбритым, в свежем белье.

— Ты что, в бане был? — спросили его.

— Ага… Идите, воды осталось…

И мы поехали. В пресном озере, затерявшемся среди кедрового стланика тундры, мы терли друг другу спины кусками невода (вместо мочалок), брились, ныряли, потом перестирали все свое одеяние, а когда оно высохло под яростным солнцем, разбрелись все по тундре. Девяткин нам разрешил гулять до вечерней переборки, и у нас получилось что-то вроде всеобщего увольнения на берег.

Мы уже так надоели друг другу, что, накупавшись, пошли по одному в разные стороны, и уходили все дальше и дальше, лишь бы не слышать, как шумят на прибое бары. Море приелось, угнетало. Надо было хоть на время не видеть и не слышать его. Впереди простиралась плоская тундра, упиралась вдали в синеватые конусы сопок. Сколько было до этих сопок, десять или сто километров, сказать точно невозможно. Они стояли призрачно, как будто были невесомы, воздушны.

Я вышел к широкому мелкому заливу в лимане, надрал густой прошлогодней травы, поджег ее. Искупавшись, лег в дым на горячий песок и уснул. Когда проснулся, рядом со мной плавала уточка из породы морской чернети с выводком утят. Утята ныряли, что-то добывали себе в илистом дне, а их мать поглядывала на меня, не выказывая страха.

Больше меня уже не томили одиночество, эта жаркая пустынность и далекие снежные вершины сопок. Я даже удивился, что теперь как-то по-новому воспринимал все вокруг и на душе так же покойно, как в природе. Ко мне будто вернулось далекое детское состояние, когда я словно бы и не отделял себя от самой природы. Казалось, ничего в мире не существует: ни войн, ни кризисов, ни болезней, никаких трагедий… Есть солнце, покой, вечность, которая не вызывает ни грусти, ни радости. Будто и сам ты вечен так же, как все вокруг.

— Шторм будет, — сказал утром Николай Попов.

— Откуда ты знаешь? — усмехнулся Девяткин.

— Вон колдун в шапке, — и он указал на вершину сопки Начики. — Старики погоду всегда по ней угадывали. Как облака на нее сядут — сматывай удочки, засвистит скоро. Вот увидишь…

На этот раз мрак начал надвигаться с моря, будто ранние сумерки. Не прошло и десяти минут, как нас уже крепко швыряло. Джибов, подлетел вовремя, подал конец и поволок нас к другому неводу, чтобы забрать там вторую жилонку. На жилонке долго не могли поймать конец, и катер вместе с жилонками беспорядочно кидало на черных валах. Мы проваливались между гребней, как в пропасть.

Наконец кое-как учалились, катер развернулся навстречу валам и началось…

Когда валы пошли выше бортов, когда всем существом стали чувствовать мы, как тяжело, еле-еле, взбирается кунгас на новый гребень, и когда дрожь от буксирного конца стала передаваться всему старому телу кунгаса и всем нам — тут стало не до шуток: мы были далеко от берега и вокруг, на сколько хватало глаз, металось рассвирепевшее море.

Чаек гоняло высоко над водой. Откуда-то появились новые черные стремительные чайки — буревестники. До изнеможения преследовали они белых своим разбойным полетом. Налетали с моря странные темноватые птицы — морские голуби; тенями скользили они плавно, без взмаха крыльев, над самыми гребнями волн, шли против ветра, будто жестяные и будто тащил их кто на невидимой струне. Когда неожиданно волна вскидывалась, они прошивали ее насквозь, помогая крыльями и всем телом, и видно было, будто в стекле, как прорезали они воду.

Я вспомнил, что оба наших кунгаса старые, гнилые, их даже не удосужились как следует проконопатить… Тут только до меня по-настоящему дошло, что и наша жилонка так же «ломается» с каждой волной, как передняя, и что все это уже не шутки…

Мокрые и измученные, входили мы на закате солнца в свой родной лиман — в устье речки Уки. Показались склады на берегу, бревна, другие кунгасы… Мы вышли на палубу, увидели все это, и каждый облегченно вздохнул: «Мы дома!»