Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

И женщины, как бы уже растворяющиеся и сливающиеся в сумерках с забором, однако все видящие и слышащие, в последнем нетерпении перебирали штакетник руками, все ближе и ближе подвигаясь к входным воротечкам…

А мы стояли на брезенте кругом и, положив друг другу руки на плечи, пели. И широко раскачивались в такт песне, будто снова под нами ходило море.

ВОЛНЫ

Шторм налетел так быстро, что мы не успели разобрать невод. Стали крепить его на корме жваком — вместе с рыбой, ракушками, камнями. Мы отплевывались, таскали по скользкой палубе тяжелую дель, падали и хватали друг друга за ноги, чтобы не соскользнуть за борт. Принайтовали шесты, бочки, рыбацкие ложки для выгрузки рыбы… Капитан Краснов, неотрывно наблюдая за нами из рубки, держал курс в укрытие, к острову Карагинскому. Сейнер мотался на волне как игрушка, натужно работая двигателем.

Была уже глубокая осень, в Беринговом море самая пора штормов, когда надо заканчивать путину, и поэтому с радостной надеждой шли мы к этому острову в губу Ложных Вестей: может быть, на этом конец.

Краснов без шапки, лысый, с рыжими бакенбардами молча курил, заполняя своим черным полушубком половину рубки. Смотровое стекло перед ним то и дело окатывало седой шумящей водой. Хватаясь за двери и леера, я принес ему кружку чаю, наполовину расплескав ее по дороге. Он молча взял и, прислушиваясь к потрескиванию рации, продолжал сноровисто работать рулевой баранкой.

— Идти ложиться? — спросил я, кивнув на кубрик, где все уже валялись по койкам.

— Давай… Через час разбужу.

Он разбудил меня через два часа.

Я неплохо стоял на руле, и, видимо, поэтому капитан доверил эту вахту мне. Сам он уже стоять не мог: с рассвета не уходил из рубки.

Ночь. Моря не видно, по крыше рубки шумит, перекатываясь, вода. Слева, в стену рубки, ударяет так, будто кидают в нее мешки с песком. «Компас кривой, — сказал капитан, передавая мне руль, — держи на один градус левее. По рации отвечай, идем в Ложные Вести. Если что — буди. Пока», — и ушел, придерживаясь за стены и поручни. Ушел как обычно, как всегда уходил с вахты, медленно, молча. Что он унес в своих думах, что кроется за этим спокойным, сказанным с юмором — «компас кривой»?

Трудно стоять на ногах, мотается, привязанный под подволоком[10], будильник, оттуда каплет, в левую скулу сейнера бьет непрестанно, бывает потише, но тут же яростно, с каким-то одухотворенным возмездием. Катушка компаса мечется в обе стороны — курс держать невозможно. Я жду каждой волны, стараясь заранее подставить ей скулу сейнера. Иногда обманывается волна, иногда я — и сейнер начинает зарыскивать, нехорошо дрожа всем корпусом. Тогда мне трудно «загнать» его на нужную линию курса.

Наша посудина предназначена для прибрежного лова, «гулять» по ночам в открытом море да еще в штормовую погоду нам не положено. Но кто из рыбаков даже на этих малых рыболовных сейнерах не мечтает найти настоящую рыбу! Рыбак — он всегда в риске.

Мотаться до бухты еще часов пять. Ударяет все крепче, и все тяжелее забирается на новый гребень наш усталый МРС. Нос его слабо освещен отблеском собственных ходовых огней, и мне видно, когда со стекол опадает вода, как палуба вместе с привязанной на носу бочкой падает глубоко вниз. Волна нависает над бортом и вот-вот пойдет через палубу, бочку. Но сейнер клонится в другую сторону и тяжело начинает взбираться вверх. И снова летит вниз… Судя по лоцманской карте, с левого борта уже должен быть виден огонь — маяк на мысу Семенова. Я неотрывно смотрю туда, но никакого проблеска. Включил свет в рубке: часы, привязанные под подволоком, раскачиваясь, показывают, что прошло моей вахты всего двадцать минут. А я полагал, часа полтора: в затылке уже ломит, и слегка подташнивает. Это неправда, что море кого-то не укачивает, всех укачивает, но, конечно, по-разному. Наши ребята — «дед» (старший механик), сам Краснов, боцман мотались по морям лет по десять, пятнадцать, и никто из них не говорит, что не укачивает. Нет, они не стесняются в этом признаться. Сейчас, измученные работой и штормом, они спят, слышно, как там внизу катается кружка, вот еще что-то упало со стола, наверное книги, но никто не поднимает — значит, спят крепко. Я думаю о том, что иногда человек не может уснуть в центре города, потому что всю ночь ездят, шумят трамваи, машины. А тут на какой-то гнилой скорлупе, как мы зовем свою посудину, насквозь пропахшей рыбой, в этом кромешном реве, где на многие мили нет ни единой живой души и не заходит ни одно большое судно, а берега — дикие потрескавшиеся скалы — тут они спят! «Кому доверились? Мне? Капитану? Но если быть откровенным, не очень надеюсь на себя и я. А капитан? Он спит… Курс! Только курс! — говорю я себе. — Прокладка верная, у нас хороший капитан, был штурманом на подводной лодке, на больших океанских судах, не раз ходил вокруг света — он не мог ошибиться». Заодно я надеюсь и на сейнер, на выносливость его старенького, но упрямого двигателя… Надо на что-то надеяться. Я успокаиваю себя, начинаю думать, что это мне только беда кажется рядом, а для них она еще далеко: бывали они в этом море на краю гибели. Однажды вспоминали за завтраком, как шли на сдачу рыбы. Трюмы были полны треской, налетел шторм, стало заплескивать, а помпа осушительная отказала, рация не работала уже сутки. И сейнер стал тяжелеть… Выкидали рыбу, все, что могли, выкидали за борт и стояли на палубе беспомощные, ждали своей участи. И вот в это самое время вышел из камбуза кок Борис, раскрыл дымящуюся кастрюлю с крабами, пошутил, виновато улыбаясь: «Ну что ж, давайте сначала мы их, а потом уж и они нас…» Надо сказать, что крабы — единственное, от чего рыбак никогда не откажется в море. Может, поэтому и не вскинулись все на Бориса, а потянулись к кастрюле. «Ладно, давай доедай да кастрюлей отливать будем», — поддержал шутку боцман. И тут словно бы осенило Краснова: «А что, давай ведрами!.. Где ведра?!» Смешно это — ведрами. А если иного выхода нет…

Когда я слушал этот их «смешной» случай, невольно позавидовал им.

«Да, неудивительно, что они сейчас спят. Хорошо, что спят», — думаю я, и мне делается спокойнее, оттого что внизу именно они и что они спят. «Нет, мы не можем потонуть: еще все молоды, еще слишком мало жили… Где же маяк? Еще минут десять, в нажму кнопку