Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Просто, когда все бесятся, ты счастлив и ничего не соображаешь. Тебя бьют книгой по голове, и ты бьёшь. И это не месть – а знак благодарности за принесённое ощущение радости бытия. Но беда в том, что не можешь вовремя остановиться. После звонка все разлетаются по партам и затихают, а у тебя в животе Бармалей только разошёлся. Ему и одиноко и скучно, ему чужды условности и нужен наперсник. Но вот даже Колька, и тот притих. Сидит, как мышь, и уши у него какие-то предательские. Рот у тебя, как зашёл за ухо на перемене, так там и зацепился. И вот с этим ртом, заведённым за ухо, ты лезешь под парту. Жмурясь от счастья, двумя ногтями давишь на Колькином заду «клопа».

Колька, гад! нарочно вопит на весь класс, вскакивая…

Тебя ставят в угол, пишут замечание в тетради.

Как раз тогда, накануне дня рождения Ильича, зачитали список тех, кого будут принимать в пионеры. Тебя в списке не оказалось – и Бармалей в твоём животе умер, застрелился, ты даже ощутил во рту привкус гари. Вот такой у тебя живот, как у самурая: если беда – что-то в нём оборвётся.

Ах, Гуля Николаевна!.. Если б она знала, как ты любишь Родину! А вчера вообще совершил благородный поступок. А если бы та собака, которую спасал, тебя искусала? Тебе делали бы сорок уколов в живот от бешенства!

Вчера вы с Женькой шли на железную дорогу за голышами, спускались в овраг, куда выходили зады вашей улицы. И вдруг увидели: прямо на заборе, на растянутом полотне из колючей проволоки, лежала, как в гамаке, запутавшаяся собака. Она была вся в крови. Как она оказалась на такой высоте и в таком положении, ума не приложить! Собака поскуливала от боли. Но увидев вас, затихла в ожидании худшего. Дело в том, что она считалась у вас во врагах, её часто дразнили, и детей она ненавидела. Рыжая, крупная, кидалась из приоткрытых ворот; вздыбив холку, давилась в ошейнике, лаяла до хрипа, до овечьего кашля. А если была спущена с цепи, не давала прохода, вот-вот за колено схватит.

Но тут она попала в беду, и в глазах её светилось страдание. Ты залез на забор и, ступая по колючке, как по навесному мосту, стал пробираться. Вероятно, псине было так больно, что она в ту минуту отвернулась, в тоске уронила голову… Она была в ошейнике, оборванная цепь запуталась в колючей проволоке. Вероятно, собака хотела перепрыгнуть через забор, а цепь захлестнулась. У неё были изрезаны живот и лапы, даже морковка на животе выпала из разорванной муфточки. Внизу, на снегу, алела кровь.

Ты понимал собак и кошек, у тебя у самого была овчарка. Ты что-то шептал бедной псине… Сначала расстегнул ошейник, отвёл цепь. Затем, ногой просаживая проволоку под её телом, стал подкладывать под раны, на стальные жала, свои варежки, шапку; сунул сложенный шарф. Теперь при скольжении тело не порвёт. Удерживая на проволоке равновесие, чуть приподнял и сбросил собаку обратно в сад; распутал и скинул туда же цепь.

Женька до жути боялся собак, в дошкольном возрасте его чуть не загрызла у тебя на глазах немецкая овчарка, сорвавшаяся с цепи. Вы стояли у завалинки, овчарка выметнулась из двора. Женька запаниковал – и это предрешило её выбор. Мальчишку спасал дядя Ильяс, оттаскивал от разъярившейся спины за плечи. Отсёк лишь тогда, когда затащил мальчишку во двор, зажал морду пса дверью.

Когда ты спрыгнул с забора, Женька смотрел на тебя с тревогой… Ты был доволен собой, любой мальчишка знает, как хорошо быть героем.

Итак, последний урок накануне дня рождения Ильича был рисование. Обычно давали задания на свободные темы. Ты ещё не знал, что нарисуешь, как нарисуешь, но чувствовал: что-то сегодня произойдёт!

В воображении высветился образ. Чапаев на вздыбленном коне! В бурке, со вскинутой шашкой, а снизу вражеский пулемёт. Ты старался, ты так старался! Лицо горело, а по спине катались на коньках мурашки. Бывают в жизни мгновения, когда судьба в твоих руках, и у тебя есть тайный союзник. Неважно, цветной ли карандаш в твоей руке, кисть или три карты. Ты одержим, бросаешься головой в омут, ещё не знаешь, что это – удача или катастрофа с ухмылкой старухи в атласном углу. Но ты чувствуешь на себе луч. Ум твой ясен, душа безгрешна, плодородна, и Богу хочется опустить в неё золотое зерно…

Когда заканчивал рисунок, услышал за спиной голос: «Ну-ка, ну-ка… Какая прелесть!» Училка взяла твою работу, разглядывала с восхищением, а потом обратилась к классу: «Ребята, смотрите, что нарисовал Обстулбеев! Какой молодец!» – она ходила между партами и показывала рисунок притихшим ученикам. Потом отправилась в параллельные классы, такой обмен достижениями у вас практиковался, твои рисунки часто показывали соседям. Бэшники, вэшники, гэшники, эти оболтусы, звучащие, как заклинание мага, потом во время ссор толкали тебя в плечо и обзывали: «Художник!» Только добавляли в это слово ехидную букву «й».

Гуля Николаевна долго отсутствовала, а когда вернулась, тебя бросило в жар, ты всё понял и от стыда опустил глаза…

– Ребята, я сейчас была у пионервожатой, – вовсе на тебя не глядя, сказала Гуля Николаевна. – Мы обсудили с ней одну кандидатуру. И решили принять в пионеры ещё одного мальчика. – Тут лицо Гули Николаевны стало расплываться в улыбке, а ты едва не потерял сознание. – Это Марат Обстулбеев!

На другой день в клубе имени Маяковского старшеклассник Колька Ефимагин торжественно повяжет тебе на шею пионерский галстук.

Ты будешь счастлив.

Но несчастна будет твоя любовь.

Ах, Света Куприянова! Белое лицо и стрижка горшочком! Вот она семенит по коридору в чешках, головка вниз, и туда же, как солнышка луч, улыбка. Даже Гуля Николаевна называла отличницу: Светик! А какие у неё чудесные ножки! О, в ножках ты знал толк и выделял лучшие, ещё когда в общественную баню ходил с мамой.

Но Света не станет тебя любить. Не будет отвечать на твои записки, которых ты напишешь ей с полмешка для второй обуви. А потом и вовсе изменит.

«Пусть, – скажешь ты в самозабвенной обиде. – Зато я буду писателем!»

Был ли ты примерным пионером? Наверное, нет. Хотя если война… Двоек ты не хватал, но вот поведение… и порочная эта цепь, когда одно преступление порождает другое. Это говорил отец. Ещё он учил, что обманом не проживёшь, всё равно когда-нибудь попадёшься.

Но ты всё