Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

сощурилась, будто что-то в прошлом разглядывала. – Царь велел её запаковать в бочку и сбросить с горы. И вот они бочку законопатили и там, в Ялте (там гора большая есть), катят! Все тридцать три человека. Бочка подпрыгивает на кочках, люди бегут за ней, кричат и подталкивают. А папа отказался катить бочку. Царь увидел это и говорит: «Ты зачем, Исхак, отказался?» – «А я, – говорит, – не могу ребёнка убить. Пусть даже это не дитя, а лягушка» Царь и говорит: «Добрый ты человек, Исхак!» – и подарил ему за это золотую саблю. Вот отец её с гражданской и привёз. Я всё с кисточкой играла. Привяжу её к волосам и бегаю, как царевна.

Эх, сынок, не знаешь ты, какой у тебя дед был! Глаза синие, усы чёрные! Недаром у него две жены было, жили в разных половинках, роды друг у друга принимали. Мама была младше отца на двадцать лет. А потом у нас всё отняли, даже посуду, отца посадили. У меня ведь, сынок, ещё два брата сводных было, погибли во время войны.

Абдулыч любил слушать её рассказы, уютно было на душе, хорошо.

В те годы, странное дело, мать, заканчивая какой-нибудь разговор, как бы между прочим произносила: «Гафу ит, улым» («Прости, сынок»).

Сначала Абдулыч на это внимания не обращал. Но подобное стало повторяться часто.

Поправит перед уходом его кашне, стряхнёт пылинку с пальто. «Прости, сынок» – скажет и уйдёт на кухню, опустив голову.

Абдулыч, человек от природы тактичный и стеснительный в таких ситуациях, ни о чём не спрашивал. Может, это глубокая материнская тайна. Но сам мучился. Что она имела в виду? Может, всё же хотела сделать аборт, но врачи сказали, что поздно. Может, они с отцом жалели, что утонул не он, а старший сын, очень красивый и кроткий? А может, просто желала ему смерти, когда он крепко пьянствовал? Ведь мать соседа-алкоголика, доведённая до отчаянья, кричала тому в лицо: «Хоть бы ты умер! Поплакала бы, похоронила, не мучилась бы так».

И только через несколько лет, как бы шутя, он спросил у матери об этом прощении.

– А? – оборвала она, – ничего я не просила! – и ушла на кухню.

Лишь потом до него стало доходить, что, возможно, это обыкновенное чувство материнской вины: прости, сынок, что я твоя мать, прости, что я есть, прости, что есть ты, за всё прости…

Когда он уезжал в Подмосковье, на неё находило сущее горе. Тяготилась сознанием, что вот остаётся, а сын вынужден отбыть на чужбину, где-то трудиться…

В дорогу она пекла ему перямячи, пироги, на рынке покупала разноцветные полотенца, красивые чашки. Перед поездом, несмотря на то, что он уже попрощался, обнял и крепко зафиксировал – сохранил её до будущей встречи, выходила провожать. В темноте всё плелась и плелась – до самой Даурской. И когда он переходил улицу, отходил дальше, где удобней поймать такси, всё стояла. Возможно, уже не различая его силуэт в темноте. Абдулыч знал, о чём она думала…

В тот август он не выходил на Даурскую, отъезжал от подъезда на своей машине. Мать норовила засунуть в салон вещи, от которых он ещё дома отказался. Пока он возился в багажнике, незаметно запихивала в салон.

– Ну, ё-моё, мама!

Он вытаскивал ненужную сумку обратно.

– Тогда, сынок, одеяло возьми, – она прижимала к груди шерстяное покрывало, – вдруг в лесу ночевать будете.

– Не открывай дверь, собака выбежит.

Раскачивая салон, в машине грохотала на прохожих овчарка, а при открытии двери норовил убежать оглушённый его басом кот…

Сергей отнял у матери сумки и, строгий, уже уставший что-либо доказывать, сложил на бетонную балку у въезда во двор.

– Ну как это?! – недоумевала мать, и, будто из воздуха, по волшебству, в руках у неё оказалась авоська с яблоками.

– Знаешь что, мама!.. Голову морочишь. Я забуду что-нибудь важное!

Он опять собрал вещи, сложил у неё на груди, взял за плечи, развернул и жёстко отвел её к подъезду. По-сыновьи требовательно сказал – иди! Когда держал за плечи и вёл, она как-то испугалась, три шага скоро просеменила… а он, не попрощавшись, быстро, как убегают от канючащих детей, подбежал к машине, сел и уехал…

Он забыл попрощаться.

Как и с отцом.

Его будто усыпили – и это сделала мать, сама в те минуты будто заколдованная…

А потом, 23 августа, на рассвете его разбудил сотрясающий вселенную мобильный…

С тех пор прошло уже пять лет.

Пять лет Абдулыч жил круглым сиротой.

В смерти родителей винил только себя. По ночам, глядя в темноту, слёз набухших не вытирал. И шептал себе в наказанье – с каждой строкой всё остервенелее, всё злее:

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!

10 августа, 2012

Уж и думал ты, хоть и мал был

О милом детстве размышляя,

Пою романс:

Хочу, чтоб был мне вместо рая

Второй сеанс.

Билетик тот по 10 коп.

Лежит в комоде,

Где ластик, мел, убитый клоп,

Рогатка вроде…

Но сломан дом, и свезена

Вся мебель в груде.

И кукиш кажет мне луна:

«Кина не будет».

Москву ты ещё в детстве видел, даже раньше отца. Это когда Хрущёв американцев ботинком стращал, а вам велел кукурузу есть. Вот тогда отец и катал в столицу за продуктами. Вы, детки, были мысленно с ним в пути, глотали слюни в гастрономических грёзах. Когда ложились спать, паровоз уже летел вдоль холмов братской Чувашии. Стальная оглобля работала споро, как локоть бегуна, крутила сцепленные колёса, они стучали на стыках: чук-чуваш, чук-чуваш, чук-чуваш! Далее гудок, разрывая воздух, приветствовал окраину: Шу-мер-ля! Затем был и Сергач-первач, где спутники накрывали стол из скромных запасов, Пергалей-налей…

Но вы на этих стадиях уже спали. Снились вам шоколадки, связки сосисок, выпадающие из отцовых подмышек, скачущие по полу апельсины…

Москву же тебе показывали на улице. Подкрадывался сзади олух с заплатками на ягодицах: «Москву показать?» – присев, сжимал твой череп ладонями и поднимал над землёй: «Видишь?..»

Такой боли, тупой и страшной, когда кажется, что оторвётся голова, ты не испытывал никогда! Не в силах ни крикнуть, ни шелохнуться, висел, как водоросль. Таковы были мучения. Пока другой олух не научил вас лягать мучителя пяткой в пах, неприкрытый,