Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Мать в цветастом сарафане, с изящными заколками у виска в чёрных вьющихся волосах и непременно в туфлях на белые носочки. А отец, конечно же, в военной гимнастёрке! Влюблённый, ошалевший сержант, с пилоткой, пропущенной под погоном… Потеряны братья и сестра. Он прошёл сквозь огонь, а она, выпускница школы, копала всю осень и зиму окопы на второй линии обороны, а после катала валенки для фронтовиков. Как же?! Всё кончено! А «Рио-Рита», такая пикантная, даже бесстыдная (да и чёрт с ним – ведь Победа!) предлагает счастливую жизнь!

Прошло и то время, когда Абдулыч подрос, чтоб дотянуться до клавиш радио «Восток», внутри которого люди покрикивали, лазили по мачтам кораблей, атаковали и Михаил Девятаев улетал на немецком самолёте с вражеского аэродрома. Абдулычу всё хотелось достать те корабли, посмотреть, наконец, на этих удивительных человечков, стреляющих, бастующих… Затем наступала суббота, и девушки хорошими голосами пели: «В субботу вечером, в субботу вечером!..» Становилось уютно на душе и радостно, что прошёл последний рабочий день недели, завтра выходной, и родители днём будут дома. А в воскресенье поедут куда-нибудь в гости, родни была целая куча, и все фронтовики, – поедут в Караваево на деревянном трамвае, с двумя пересадками. Будут пить водку из графинов, закусывать куянами[4], а по пути домой, играя на баянах и аккордеонах, обязательно с кем-нибудь подерутся прямо в трамвае – куча гостей против кучи гостей. И отец будет дома говорить: «А хорошо я одному всыпал!» – «Драчуны, – скажет мать, – и ведь каждый раз дерутся». – «Та ладно! – отвернётся отец, – если бы не ты… Зачем за рубашку тянула? Из-за тебя вот!..» – упрекнёт, растирая у зеркала кровоподтёк под глазом. А завтра, встав в пять утра, все эти драчуны, по сути юнцы, недавно отстоявшие родину, поедут на работу – стоять у станков, поднимать индустрию. И будет у них на всё про всё всего один день – воскресенье: и постирать, и на рынок сходить, и в гости съездить. И потому так люба эта передача «В субботу вечером».

– Тяжело, сынок, было, – скажет мать, уже старенькая. – Постирай-ка бельё! Колонки на улице нет, носила на коромысле через овраг. И в гололёд, и в грязь. С Центральной на Ново-Пугачёвскую, а сколько воды на вас четверых надо?! Отец оставался подрабатывать – денег не хватало.

– А зачем столько родила? – скажет Абдулыч.

– А жить-то хочешь! – сузит сиреневые глаза мать, и долго будет молчать, сердитая.

Затем расслабится, погладит себя по коленям.

– А я детей любила, легко вас рожала. Вылетали, как намасленные, – золотые какашки! Ты просился четвёртый. Отец уговаривал сделать аборт – не потянем. Я отказалась…

Абдулычу было неприятно осознавать, что он чуть не стал жертвой аборта. Мать оставила его – и не прогадала. Дети быстро рассеялись, как щенячий приплод. Брат утонул малолетним, одна сестра уехала в Прибалтику и забыла о существовании родни, другая неизлечимо заболела – всё по больницам. Заботы о пожилых родителях легли на его плечи. Он приезжал мыть парализованного отца. Одна нога у него не сгибалась, торчала, как стрела крана, и стоило больших хитростей, чтобы вынуть его из ванной. Отец весил более ста килограммов, был велик ростом, приходилось нагибать выскальзывающее тело вниз головой, чтобы одеревеневшая нога, цепляя трубы, шланги, натянутые лесы для белья и занавески, описала в воздухе хитрую дугу и, сбивая повешенные тазы, забирая на флаг полотенце, вместилась, наконец, у потолка в угол двери. Покрытого простынёй, обтирал его Абдулыч с любовью. У отца при этом было детское выражение лица, послушно принимающего заботу.

После двух инсультов Сергей был насторожен, приезжал каждый день, делал уколы, давал аспирин. Отцу стало легче. Абдулыч возражал, но мать кормила больного как на убой. Все женщины на его поселковой улочке становились благочинными при одрах болезных супругов – и тётя Маша, и тётя Настя, и тётя Нюра, и ревностно следили за товарками. Так, тётя Маша, уже вдова, поведала как-то Абдулычу, что Нюра-то ходила с ревизией к Рыжовым, пенять Насте – мол, не так смотрит за Васей. Мать Абдулыча, как вирус в кармане передника, перевезла в новое место эту бабскую честь. Браво расправляя плечи, заходила к немому мужу. Ставила перед диваном стул, на подносе первое, второе и третье (хотя раньше кричала: «клади себе сам! А не нравится – не жри!») И обязательно с улыбкой превосходства и снисхождения, будто с барской руки – рюмку водки! «Конечно, ты не подарок был. Но вот – выпей. Я добрая!» – стояла и с улыбкой глядела на беднягу, подбоченившись.

Родители всю жизнь, как и все местные, ссорились. Так было и в тот день. Отец о чём-то жаловался Абдулычу, мычал и плакал, показывая пальцем на жену. Абдулыч сам тогда повздорил со своей женщиной, никчёмной в общем-то бабой, сильно переживал, а тут канючил и канючил, как несносное дитя, батюшка. В конце концов, Сергей одёрнул его: «Хватит!» А потом, уезжая, лишь пожал своей большой пятернёй обе его руки, схваченные в пальцах (после окрика отец сидел на диване, сникший), пожал, не оборачиваясь, разговаривая с матерью, сказал «ну пока» и уехал.

Прежде такого не было никогда. Абдулыч знал, что значит два инсульта. Знал, что третий – смертельный, и каждый раз, уезжая, настраивался на прощание особо. Болтая чепуху, цепко схватывал глазами дорогое лицо, облекал в оберег – увозил с собой. И что-то подсказывало ему, что отец теперь в безопасности, отец в броне.

А тут засуетился, оставил без защиты, – и той же ночью, не дав опомниться, к Сергею в окно громко постучали…

Казалось, только тогда Абдулыч понял, как мать любила отца. Придя на другой день после похорон, он увидел в её глазах страшное сиротство. Она быстро вышла к нему из другой комнаты, одинокая, потерянная, и по её взгляду, по тому, как она разглядывала его, ощутил, что она рада не только сыну, но и тому, что сын в своём лице принёс ей живой портрет мужа, того, молодого…

Мать кормила сына, как и мужа, принося еду на подносе к дивану, где он лёжа читал.

– Да что ты, мам, я в кухне поем, – говорил он, отрываясь от книги. – А это зачем?

Указывал на стограммовую рюмку водки, глядя на мать. А та с довольной улыбкой стояла в отдалении, сложив на груди руки.

– Пусть! – говорила, – пусть будет, как у всех мужчин.

Абдулыч давно не пил и запах водки был ему