Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Тут граница, а там заграница! Тут граница, а там заграница!

От шлепков кожа покраснела и вздулась, будто её хлестали матёрой крапивой.

Когда отпустил, Оксана встала. Уронив подол, слегка попятилась к забору как пьяная. И со слезами на глазах, кусая губы, чуть присела, ладонями как бы оглаживая болезный зад. И ещё раз горько и жалобно поморщилась:

– Бог тебя накажет!

А затем вдруг схватила прислонённую к забору штыковую лопату:

– Гад!

– Щас отниму и по тому же месту нахлопаю, – тихо молвил муж, не шелохнувшись. Его красные треугольные уши напоминали что-то от чёрта.

Дрон ушёл пить к Хмырю, самогон у того водился. Хмырь – тощий, быстроглазый пенсионер, в прошлом ворюга и пакостник, не раз сидевший в тюрьме.

Они выпили. Обожгли нутро и по второму разу. Хмырь знал, что Дрон зря пить не станет, ждал…

Дрон сидел опустив голову. Рука вытянута вдоль столешницы, пальцы постукивают о клеёнку.

– Отмутозил я Оксанку, – сказал наконец.

– Иди ты!.. – восхитился Хмырь.

– Галошей по заду.

– От души?!

Дрон кивнул.

– И трусы снимал?!.

Дрон опять кивнул.

– Вот курва! – воскликнул Хмырь.

Слово «курва» у него означало всё, что угодно: судьбу, случай, жизнь, удачу и неудачу.

– Слушай, а заявит?

– Пусть.

– Тут ведь вон что. Издевательство могут пришить.

Дрон ничего не ответил, бросил на клеёнку сотенную и пошёл вон.

Пропадал пять дней. Жил у двоюродного брата, спал у него в сарае, пил до чёртиков.

Когда возвращался домой сменить обутку (где-то потерял полуботинок, и шагал по грязи в носке), ковыляя, как инвалид с укороченной ногой, бабка Дуня стояла у ворот – поджидала. Для манеру широко раскрыла рот и двумя пальцами, большим и указательным, вытерла его уголки – приготовилась.

Увидев этот жест, Дрон направился к ней, подошёл, вплотную приблизил физию, похожую на кактус.

– Милиция ищеть, – прошептала старуха на ухо.

– Ага! – сказал Дрон понятливо и заковылял дальше.

– Сдаваться пойдёшь?

– Нет.

– Сдавайся! – крикнула старуха, – может, простят. А так больше дадут.

Сдаваться Дрон не собирался, чуял: не сдобровать; значит, надо гулять; а поймают, будь что будет! Его не так беспокоило то, что жена заявила, сдала, а то, каким образом она властям предъявила свой ущерб.

Оксана же на другой день пошла в милицию. Вошла в дежурку, гладко причёсанная, в узкой блузке и широкой белой юбке, с чернеющими на ней, как крупные кляксы, розами. С людьми она работала давно, умела легко общаться. Милицию презирала, как охранительницу «бардака в Рашке».

Не поздоровалась.

– Где можно заявление подать? – спросила сухо у седого майора с повязкой на рукаве.

– По поводу? – спросил он, приняв её тон.

– Муж избил.

– Свидетельства имеются?

– Нет, – сказала она.

– А как же мы поверим?

Оксана лишь на секунду побледнела.

– Ну тогда вот, – сказала, – вы уж извините…

И, повернувшись, задрала подол, показала гематомные ягодицы с впечатанными рисунками от стопы калоши – вьетнамскими узорами.

В дежурке находилось несколько стражей порядка. Кто-то разинул рот, кто-то присвистнул. А молодой сержант охально воскликнул от окна:

– Какой товар!.. Страховать надо!

Майор, пожелавший сохранить лицо, предупредительно вскинул в сторону сержанта голову, как бы осекая наперёд всякие пошлости, и обратился к посетительнице:

– Гражданочка, вы это… судмедэкспертиза не здесь. Идите сначала туда, к их заключению приложите заявление и после уже к нам…

– А где судмедэкспертиза? – спросила Оксана, стараясь быть как можно равнодушней.

Ей объяснили.

– Благодарю, – сказала она. И, вскинув кончик бледного носика, с независимым видом направилась к выходу, пошевеливая на бёдрах гофрами своей белой юбки с чёрными и ужасными в своей порабощающей символике розами.

«Ничего, – думала она на улице, тихо, по-женски рыча, – посмотрели?!.»

Перед судом мужики в камере сказали Дрону: моли бога, чтоб судья не бабой оказалась. Мол, фемина тебе врежет под самую завязку.

К счастью, судьёй оказался мужчина, пожилой, на вид усталый человек.

– Ну что, – сказал он, вчитываясь в бумаги. – Дронов… Александр Дмитриевич? Симпатичный мужик, трудяга… Как же так?

– Там я всё написал. За границу хочет. Достала.

– Выходит, за Родину пострадали? – произнёс судья, горьковато усмехаясь.

Дрон только щекой дёрнул, глядел в окно на проезжающую «Газель».

– Уфу-фу-фу, – вздохнул судья. – Итак. Учитывая положительную характеристику и ходатайство с места работы, отсутствие приводов в милицию и личность обвиняемого, – штраф две тысячи рублей, – сказал он, переложил «Дело» Дрона с левой стороны на правую, кивнул дежурному милиционеру, стоявшему у двери: – Следующий!

Поздно вечером тётя Дуня искала запропастившуюся куру. Прошла через обвалившийся забор в сад к Дроновым. Окна в доме были открыты настежь, падал на землю свет.

Старушка осмотрела всё, что было под навесом, заглянула за строй прислонённых лопат и грабель.

Дроновы, вероятно, отдыхали на кровати, изголовье которой находилось у окна; их голоса хорошо было слышно.

– Ты что, правда, трусы там снимала?

– А ты, когда бил, не снимал?

– Надо же?! И всё, чтоб уехать в эту проклятую заграницу!

За последнее время тётя Дуня всякое слыхала. Внуки привезли ей старый «Самсунг», смотрела разные передачи, в том числе и «Дом-2», но ничего не понимала. И сейчас, щурясь в темноту и шаркая калошами, чтобы не споткнуться, бормотала:

– Это что ж получается? Чтоб уехать за границу, надо задницу показывать? А Сашка нарочно портрет подпортил?

В августовском небе белыми штрихами падали звёзды, чертили во тьме беззвучным стеклорезом. Жёлтый свет из окна ниспадал на клумбу с цветущей календулой. Над цветами плескалась стайка мошек, рождённых всего на одну ночь, до рассвета, – мерцала кучкой, играя неистово, сгорая в мгновениях любви…

А из окна время от времени доносились несвязные реплики двух усталых людей:

– Я всё равно уеду…

– Езжай…

– Скоро зима, проклятый холод…

– Пойми, ты не приспособлена к жизни. Мать тебя вырастила, как цыплёнка, передала мне. Ты не сможешь там жить. Там ты никому не нужна.

– Я знаю, что я никуда не уеду.

– А почему тогда паспорт делаешь?

– Не отнимай у меня мечту.

14 октября, 2012

Дурыкино – Казань – Бесконечность…

Люблю казанские рынки-базары. Особенно вещевые толчки. Прежде называвшиеся барахолками.

В Дербышках за кустами, как полуголая женщина, стыдливо жалась Сорочка. И звала, срамная, желанная, спасу нет! Власти её огородили высоким забором, как тюремную зону. На крохотном участке трава вытоптана, весной и осенью под ногами – чавк-чавк. И в той грязи кишат-ныряют тихари с Чёрного озера. Конечно, не в сталинках и не в галифе. Да и не зырк-зырк глазами, а с виду корешки: в фуражках в