Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

и водитель, белокурый красавец Сашка Дмитриев, лучший вратарь сборной школы по хоккею, в две руки сигналили мне – и я, обернувшись, видел в салоне удаляющегося авто их улыбающиеся, довольные лица…

– Как дела? – спросил Алексей Николаевич, он опять в мою сторону не смотрел.

Я сказал о смерти отца.

– Да-а-а… – протянул он, нервное лицо его напряглось ещё больше, и мне показалось в тот миг, что он вспомнил о собственном сыне, сравнил возраст сына и мой (я был старше его сына лет на семь) и внутренне успокоился: директору ещё не пора, ещё лет семь в запасе…

– А как ваш сын? – вырвалось у меня невольно, и по неуловимым признакам на его лице я понял, что не ошибся: мы думали об одном и том же. В то же время я ощутил, что поступаю бестактно: я, сын умершего отца, спрашиваю о сыне у отца ещё живого, будто напоминаю, что и ему не миновать известной отцовской участи…

– Я его видел в детстве, – продолжал я, как бы оправдываясь, – помните палаточный лагерь на Мёше? Как он, чем занимается?

– Он женат, двое детей, научный сотрудник, – отвечал директор с некоторым удовлетворением. Он яростней катил тележку, вернее, о ней не помнил, и она скакала как ошалелая…

На углу мы разошлись.

Мне было досадно. Разве стоила та статья, выписки из книг, которые были сделаны за один вечер, того большого, доброго, что было в наших отношениях, того, что означало для меня все эти годы его имя?

Неисповедимы человеческие обиды! Они глубоки и стойки, изобретательны в подозрениях, и порой случайно дошедший слух, чьё-то признанье или покаянье, – вызовет в тебе удивление, смех, а бывает такое, что и чувство ужаса…

12

Встретился я и с Наташей. Мы увиделись через двадцать пять лет. Я с трудом добыл её телефон, мы разговорились. Она жила в пригороде, у неё было трое взрослых детей, два парня и девушка. Наташа пригласила меня в городскую квартиру, недавно доставшуюся ей от тётки. Мы поехали с Попандупалой, надеялись увидеть полную тётю с пышным бюстом. Поднялись на этаж, он позвонил, и когда нам открыли, я оказался за дверью. Я видел только лицо Попандупалы, в ожидании встречи он смачно лыбился… но по тому, как отвисла вдруг его вставная челюсть, как блёкло он просипел: «Позовите Наташу», я понял: всё, больше нет моей десятиклассницы! Он даже не узнал её: так постарела, обрюзгла! В те годы я шибко тосковал по школе, и Наташка была для меня всем – но именно та, какой я её помнил! Никто другой нам открыть не мог, я знал, что она ждёт нарочно одна (она так мне обещала). Но когда я вышел из укрытия…

Мне показалось в тот миг, что я всегда любил её! Я моргал и сквозь слёзы видел прежнюю Барейчеву! Такую же стройную, белолицую, свежую! Только волосы её были подстрижены да покрашены в каштановый цвет.

– Что ты сделала с волосами?! – застонал я, радуясь между тем счастью.

Она немного смутилась и, глядя нам под ноги, извинительно покашляла в кулачок…

Мы поздоровались за руки и, пройдя в просторную уютную кухню, начали вытаскивать торт и шампанское. Наташа с трудом скрывала волнение и, суетясь, задевала то стол, то стулья, такая же непосредственная, как в школе. И мне хотелось щипать её, трогать за руки, гладить лицо…

Типичная картина современности: пьёт только женщина, а мужчины, завязавшие алкоголики, глотают чай да пробуют сладости. Мы вспоминали однокашников и друзей, и, конечно, Антона Хусейнова, теперь дизанейра, передавшего всем нам привет, когда Попандупало подвёз его как-то на «Жигулях»; и опять не обошлось без казуса. В том холодном ноябре, попав в уютный салон автомобиля, Антону захотелось тепла поболее, и он фамильярно, не спросясь у водителя, потянул краник обогревателя на себя, чтоб добавить тепло от полного цикла системы; а краники-то на «Жигулях» обычно за лето прикипают и при открытии через излом брызжет из них кипяток, – и обдало Антона прямо из-под колен вонючим паром тосола, облило аспидной жижей так, что он, чертыхаясь, вылетел из салона. «Это ещё что!» – успокоившись, осушившись на ветру, признался Антон, закуривая. И рассказал по секрету Толику, как он собрался на машине в Москву в качестве пассажира, надел новый светлый костюм, белую рубаху и галстук, – всё же столица! На совет друзей, что лучше ехать в спортивном костюме, а после переодеться, махнул рукой, отвинтил пробку бумажного пакета «Мой сад», глотнул томатного сока и установил пакет за спинкой переднего сиденья, в мешочке. И когда в тесную машину, на заднее сиденье, где он находился, стали добавляться люди, ему пришлось потесниться, – длинноногий и грузный, теперь уже грузный, он упёр колено в задник переднего сиденья и, крякнув, всей массой так двинулся, так сдавил коленом пакет, что мощная кроваво-красная струя ударила ему в лицо, как из клизмы; от неожиданности, от растерянности, от ужаса он напрягся ещё больше… и продолжал напрягаться и вскидываться, как расстрельный от удара пуль, пока не сообразил, наконец, в чём дело.

Наташу хватила судорога, она радостно плакала, вытирая на глазах слёзы. Да и что она могла сказать. Она лишь рукой махнула, мило своему воспоминанию о нём улыбнувшись: «Ну что с него взять!.. Одно слово – Скворечник…» И рассказала нам, продолжая тему курьёзов, как она познакомилась с будущим мужем. Это было на четвёртом курсе. Они поехали на картошку, она вошла в автобус. Будущий муж и она уставились друг на друга, да так, что она, проходя, растянулась вместе с баулом в салоне.

– Встала на четвереньки вот так, свесилась головой, как лошадка.

– Запрягай!..

– Да! – радостно поддержала она, блеснув тёмными глазами.

– Это называется – любовь с первого взгляда! – скалился Толик.

– Я его и сейчас люблю, он у меня хороший.

Она с детской ласковостью произнесла – «ховоший»

– Мы люди скромные, честные инженеры, машины у нас нет, – рассказывала она.

– А как дети учатся? Ведь столько надо платить за троих студентов…

– Не-ет! – возмутилась она грудным баском, – мои детки поступили сами, я на учёбу не трачу. Они у меня умницы, я даже кушать не варю, приезжаю с работы – всё готово.

И на минуту мы вдруг замолчали, осознав вдруг реальное: мы, бывшие школьники, собрались здесь – теперь сами немолодые уже родители.

Уже нет в живых её мамы, врача Алевтины Аркадьевны, роскошной женщины с проницательными и ласковыми глазами; нет и отца Толика, водителя КрАЗа, с русой шевелюрой, со впалыми щеками при каменном выдающемся подбородке, с лицом мужественным, какое, казалось,