Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

не слышит. Пусть он слеп и глух. Но он слеп и глух по-особенному. Он слеп, как Гомер, и глух, как глухарь, который самозабвенно предаётся любовной песне на току и не слышит приближения смерти! Таков Есенин!..

– Ты умный.

– Просто я много думаю об этом. Это из моей статьи…

Мы помолчали. Пошёл крупный, мокрый снег. Над нами, рядом с одинокой сосной, горел фонарь. Снежинки вились под ярким диском, похожим на луну, стремились к земле, и как-то обречённо висела в конусе света зелёная ветка сосны.

– У меня спина мёрзнет, – сказала Наташа, затем добавила: – А знаешь, почему?

– Почему?

– Потому, что у меня талия тонкая, а бёдра широкие, пальто не плотно примыкает. Вот и проходит холодный воздух.

– Давай потру, – сказал я и начал расстёгивать её пальто.

– Грабят, – прошептала Наташа, закрыв глаза.

Я повернул её и поцеловал в губы.

– Хочу на пляж, – сказала Наташа. – Чтоб солнце пекло.

И я представил горячий пляж, её раскалённые волосы падают мне на лицо, они пахнут ветрами Сахары…

– Губы шершавые? – спросила Наташа.

– Обветренные. И на руках цыпки, – пошутил я.

– Что это?

– Это я так, о детстве, – сказал я, тихонько растирая ладонью её хрупкую спину. – Весной, когда мы пускали кораблики в холодной воде, на руках появлялись цыпки – это кожа на тыльной стороне ладони шелушится.

– Не-ет, такого, сударь, у нас нет, – возмутилась девушка.

– Наташ, ты по-прежнему певца любишь?

– Какого певца?

– Рафаэля. Испанца.

– Ой, детское!..

– А что нынче – не детское? – спросил я.

– Не детское… – Наташа то ли задумалась, то ли не решалась признаться. Наконец сказала: – Афанасьев.

– Это кто – артист?

– Нет, выпускник из соседней школы.

– Где ты его откопала?

– На улице. Как в романе. Я поскользнулась, упала, он помог встать, отряхнул, проводил до дома.

– Ты встречаешься с ним?

Наташа засмеялась:

– Ты, кажется, ревнуешь?..

Я на самом деле ревновал. Мне было неприятно, целуясь с нею, слышать о каком-то там Афанасьеве. Если в семнадцать лет каждая девушка считает себя принцессой, то почему бы юноше не мнить себя принцем!

– Я тебя тоже обожаю! – Она обхватила меня за талию и, прижавшись ногами к моим ногам, слегка откинулась. – Честно: нравишься…

В последний раз я был с Наташей в выпускной вечер. В апреле у нас случилась размолвка, а в мае она готовилась к экзаменам. После экзаменов мы отправились всем классом на правый берег Волги. Там Наташа, шагая без туфель по высокой траве, проколола о сучок ногу. И в выпускной вечер ей пришлось отказаться и от «шпилек», и от заветной прогулки в речной порт.

Я помню, как мы танцевали медленный танец, её темные букли касались моего лица; иногда она улыбалась, и улыбка её в эту ночь была значимой, даже торжественной. На ней было розовое шёлковое платье, отчего она казалась лёгкой, воздушной. После танца мы вышли на улицу. Мещанские постройки тянулись в темноте, как верблюжьи спины. Лишь в сквере клуба Маяковского горели фонари, но прохожих не было видно. Держа за руку, Наташа перевела меня через шоссе. Старые липы, растущие вдоль тротуара, цвели в эту пору и кружили голову тончайшим ароматом. Мы прошли в глубь аллеи. В тёмном кустарнике показалась решётчатая ограда, за ней невысокое строение, вдоль дорожки безмолвно стояли грибки-посиделки. Это был детский сад. Мы открыли калитку и вошли внутрь…

Со смежной улочки сквозь яблони и обрешётку беседки свет фонаря падал на дощатый пол, прямо на лавку – и в светлых квадратах я видел под собою то шею, то часть лица, то обнажённую грудь. Прикрыв глаза, она наслаждалась. И наслаждение не было страстью, с такой же нежной улыбкой она примеряла бы на теле меха, давила бы сочными губами виноград… я знал, другому она этого не позволит, а что до меня – то мне повезло, я был доверенное лицо, и не смел желать большего.

– Ты спишь в сарае? – спросила она, задирая подбородок. – Сейчас тепло…

– Да, там здорово, – бормотал я.

– Я тоже в сарае спала. Утром проснёшься – и такое ощущение, будто ты в янтарной шкатулке: лучи солнца бьют во все щели, яркие, пронзительные…

– Как будто сверху воткнули золотые рапиры…

– И доски, как медовые, светятся изнутри. И такой воздух! И соловьи поют.

– Спать не дают! Сегодня проснулся, вспомнил, что выпускной вечер, что будешь ты, лежу… и так хорошо!

– Ты пойдёшь со всеми в речной порт?

– Не знаю.

– Иди, конечно. Ведь такой день.

– А ты?

– Нет, болит нога, – с грустью сказала Наташа, а после добавила: – Мама за мной должна приехать.

Она села на лавку, взяла лифчик, накинула на грудь…

– Погоди!

Мне не хотелось её отпускать! Она сидела, сдвинув ноги, коленями в сторону; расстёгнутое вдоль позвонка платье было спущено до пояса. Я опустился на колени, подсунул голову под её грудь, прикрытую лифчиком лишь сверху, и начал снизу целовать упругие, тяжеловатые шары. Соски её торчали вверх, как резиновые, и я думал: какая она чудная, породистая, и никто об этом не знает!

– Нас уже потеряли, – забеспокоилась Наташа. – Нужно идти.

Но не вставала. Сидела в розоватом ворохе платья, как потерянная торговка шелками, и мне стало жаль её…

В клубе Маяковского Наташа отлучилась в служебное помещение. Поджидая у открытой двери, я слышал, как она звонила домой и просила мать, чтобы та приехала за ней на такси.

Летом купеческий дом Барейчевых, что стоял возле единственной в нашем районе автобусной остановки, разобрали, старый яблоневый сад вырубили и построили на том месте большую стеклянную столовую.

Больше Наташу я не видел, а вскоре ушёл в армию.

9

Мишка ещё до службы бросил пить и курить, он занимался каратэ, у него был чёрный пояс. И после коллапса в стране, когда начался беспредел, умение бить наверняка ему пригодилось. Он занялся рекэтом, сам открывал ларьки и магазины. На него наседали конкуренты, но он не уступал ни пяди, ни гроша. Выстрелом из ракетницы у него сожгли дом, он купил дом алюминиевый, спарил два бытовых вагончика и там вёл свою бухгалтерию. Когда я заходил, он сидел среди кучи купюр и делал подсчёты. За спиной стоял неотлучный Папондупало.

Попандупало, получив автомат Калашникова, закрутил усы кверху. Мишка брал его на «стрелки», и когда выходил из своего наваксенного, как ботинок, «БМБ» для переговоров, ухарь из окна брал на мушку напряжённые фигурки противника.

– Ты занимаешься прозой, – сказал мне однажды Мишка, подняв глаза от бумаг, и с бухгалтерской аккуратностью, какая ещё бывает и у аскета-каратиста, изящно опустил чугунные запястья на край стола. – Это