Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

не даст тебе навара. Открой дело, я помогу, дам денег; разбогатеешь, отдашь, а не получится, не потребую. Сейчас мутная вода. Самое время. Это не нэп. Это надолго. То, что украдено, не отдадут, они считают это своим, у них охрана и море бабок. Эти же менты за них встанут. Только через гражданскую войну!.. Совершилось беспрецедентное в истории человечества жульничество. – Мишка чётко выговорил слово «беспрецедентное», и я, глядя на его чисто выбритое, правильное лицо, думал: откуда он всего нахватался, ведь он не прочитал ни одной книги?!

– Государственности нет, – продолжал он. – Завтра я найму урода, заплачу и двину его в депутаты, и этот хмырь будет издавать мои законы! Сейчас смеются над честными. Но придёт время, начнут кричать о порядке и чести, и дети жуликов за упрёк, что их отцы убивали, будут бить тебя по щекам в белых перчатках! Да ещё засудят, сгноят, они станут благородной элитой, и твои дети будут на них пахать, проклиная тебя, что ты козёл и ничего им не оставил.

Дважды второгодник Мишка, не прочитавший в жизни ни одной умной книги, оказался прозорливей меня. По крайне мере увидел то, что интеллигенты осознали позже. Сермяжной кожей он понимал реальное, а значит – ход истории, и принял это. Единственное, чего он не терпел, – это когда обижали ветеранов войны: сын инвалида, он и сам своей кровью алтарь войны орошал.

Тогда в праздники Победы молодёжь в наших парках била фронтовиков; старики в их глазах – с медалями на груди, с их праведным гневом – выглядели по меньшей мере идиотами.

Однажды у дверей в нашу винную лавку кишела толпа.

– Ещё чего захотел! – кричали на щуплого старика спекулянты.

– Я же фронтовик… – оправдывался тот.

– Жаль, Гитлер вас не перебил, – вставил из очереди упитанный парень. – В плену бы лучше жили.

Мишка тянул квас у квасной бочки с какой-то проституткой; та, вывернув ногу, рассматривала через плечо шов на чулке, а Мишка повернул голову и вслушивался в скандал.

Дед от слов парня потерял дар речи: сиротски заозирался и, не найдя в толпе сочувствия, сократился весь, как фырчливый кот, и вцепился в руку парня – щупленький, щерясь, он лез костлявыми пальцами к его горлу… Парень, смеясь, упёр пухлый кулак ему в темя, и дед буксовал…

Хлёсткий удар в подбородок опрокинул молодца наземь. Дед по инерции ткнулся головой ему в живот, будто забодал…

Мишка вынул пистолет, встал на колено и молча – что было особенно ужасно, – молча начал запихивать ствол парню в рот, в глотку; тот закашлялся, захрипел, выпучивая глаза. И, наконец, вырвавшись, в ужасе попятился, опрокидываясь, как от сильного ветра. Мишка поднял деда, развернул лицом к двери, сузил ледяные глаза убивца.

– Скок, курицы!

И просунул деда в магазин…

Это было в последний раз, когда я Мишку видел.

В городе усиливалась перестрелка. Банды выбивали друг друга. Дошла очередь и до группировки Патрона. В кафе убили четверых сразу – дуплетными выстрелами из двух пистолетов в головы; они так и лежали вокруг стола на опрокинутых стульях. Один ещё был жив, но, сколько не пытал его подоспевший опер, мой знакомый, тот не мог ничего внятного сказать. Заподозрили группу Тямони, доившую ресторан «Акчарлак». Мишка бросил в пазуху пару гранат, сел в машину и заверезжал резиной туда – положить гостинец Тямоне в штаны. К счастью, Тямоня в тот вечер напился; наткнувшись в дверях на начальника районной милиции, начал крыть его почём зря, и его увезли в каталажку.

Вскоре Мишку, когда пересекал железнодорожное полотно, выстрелом в висок снял снайпер. В течение месяца было убито двадцать восемь человек, уничтожили всех. Остался в живых только Попандупало. На ту пору он запил. А пил он страшно. Пил до тех пор, пока не отказывали ноги, и в туалет он мог ходить лишь на четвереньках. Его искали, но найти не могли, он отлёживался, как обычно, у матери в другом районе. Это и спасло его.

Иногда мы встречаемся. Толик до сих пор не может взять в толк, кто их отстреливал. У него седая голова, одно лёгкое он потерял ещё в тюрьме, когда сидел за квартирные кражи. Больной и тщедушный, Попандупало пережил всех качков, которые все шутили, что жить ему осталось до понедельника. По причине нездоровья у него сизый и пухлый нос, будто другого состава, но глаза… они чуть слезятся, – и я вижу в них наше детство. И, кажется, не было прожитой жизни: квартирных краж, тюрьмы и расстрелов, а было лишь детство да 1 «А». Был золотой овраг на задах моего огорода – и два белоголовых мальчика, два чистых ангела собирают по склону для школьного гербария цветные листья опавших клёнов, груш и вишен.

Бываю я и у Мишки. С чёрного мрамора он смотрит из-за крутого плеча как-то лениво. Сколько нерастраченной энергии, упрямства было в этом человеке, всё съела земля.

10

В стране продолжали твориться мерзости, народ обнищал. Я видел прохожих, выражения лиц у витрин, где лежали продукты, – монастырскую скорбность старух, острые желваки стариков и ухмылку стыдливости молодых семьянинов – и мне было бы стыдно признаться им, что я пишу. Для чего? Никто ни во что не верил! И то, чему учили в добрых книгах, всё оказалось ложью.

Я начал замечать, что разговариваю сам с собой на улицах.

Я разучился писать. Пропало желание уютного чистописания. Исчезла лирика, светлая грусть, воспроизводящая музыку стиля, которая в свою очередь порождала сюжеты. Воображение стёрлось и, если что писалось, то – за счёт профессионализма, насильственного осеменения прибитой к кресту музы. Всякий образ убивал ум, озлобленный и циничный. И вместо благодатного неведения виделся конец произведения, довольно скучный.

И плюнуть бы!.. Но съездил я с одним знакомым поэтом в Марфино – за чаем!.. Стоял тёплый сухой октябрь, мы шагали вдоль платформы и говорили о литературе. И поэт, крупный парень с густым басом, вдруг произнёс: «Ты согласен иметь всё – деньги, дворцы, женщин, жить на берегу океана, но взамен ничего не писать?»

– И – немота! – добавил он под купол неба потрясающим голосом дьякона.

Это было сказано так мощно, что мне стало страшно и сиротливо… По перрону с безучастными лицами шли какие-то люди, угрюмо темнела стена пакгауза, вдоль дороги неподвижно стояли, будто о чём-то свидетельствовали, берёзы… Картина была немой, нездешней, словно из будущего – после моей смерти!

Есть рыбы, если их лишить движения, то они погибают. И я подумал: нет, ничего не надо, но пусть свобода останется!